Избранное
Шрифт:
И тут Мориц разом очнулся: где-то рядом был пароход, он слышал и обонял его — так и есть, вот он, совсем близко, и это «Нептун»! «Нептун», такой обшарпанный и свойский, такой благословенно простецкий и будничный, родной и приятно примелькавшийся! И в то же время он — как дивное сновидение!
На воду спустили шлюпку. И в этой шлюпке сидел среди прочих Оле Брэнди с взъерошенными усами, сломанным носом и золотыми серьгами. Оле Брэнди, такой старый и одновременно новый. Он улыбался милостиво, как апостол, слетевший с неба на облаке. И Корнелиус тоже там сидел, и Оливариус,
Мориц поднялся на палубу парохода. Лодку взяли на буксир. Путь его опять лежал домой.
Что-то святое виделось Морицу во всем, что было вокруг. Он сидел в кают-компании, пил кофе и водку, и все эти знакомые славные люди тесной толпой окружали его и смотрели на него с бесконечной добротой и состраданием. Ясное утреннее солнце, пробившись сквозь тучи, светило на потертую клеенку на столе.
— Знаешь, ложись-ка ты да вздремни чуток, — предложил шкипер. — Чтобы не ударить лицом в грязь, когда на берег будешь сходить, а то там зрителей соберется видимо-невидимо.
Мориц быстро уснул. Время от времени он вздрагивал, ему снилось, что он опять у себя в лодке, в окружении хрипящих эоловых арф смерти, на пути к бездне. Но потом оказывалось — нет, это правда, что он спасен и лежит в кают-компании у свисающего края святой клеенки.
Вечером в подвале Бастилии был праздник. Он возник сам собой. Участники мужского хора пели веселые песни, Корнелиус и Мориц играли дуэтом на трубах, люди танцевали и пили кофейный пунш. Вино лилось обильной рекой, никто толком не знал, откуда оно бралось, позже стало известно, что граф Оллендорф, который и сам ненадолго заходил, внес свою щедрую лепту.
Ну а как же управляющий сберегательной кассой Анкерсен?
Этот поразительный человек, конечно, не мог упустить времени посещения своего. Через Толстого Альфреда, своего шпиона, он получил исчерпывающую информацию о том, что творилось в подвале Бастилии: там были не только захмелевшие мужчины, но и женщины, не только пьяницы вроде Оле Брэнди или кузнеца Янниксена, но и всякие другие люди.
— Кто же? — в волнении спросил Анкерсен. — Магистр Мортенсен?
Нет, его Альфред не заметил. Но… учитель танцев Линненсков, Смертный Кочет, Оливариус, Лукас Могильщик, Понтус Розописец, Фриберт Угольщик, затем Атланта, Черная Мира и множество других…
Анкерсен весь передернулся от озноба и закрыл глаза. Немного погодя он надел свои калоши и сам прокрался на Овчинный Островок, чтобы убедиться в правдивости услышанного. Через одно из окон в пристройке видно было все, что делалось внутри. Анкерсен затряс головой, щеки его и мясистый подбородок бурно колыхались. В возбуждении он взял Толстого Альфреда за руку, будто маленького мальчика, и сказал задыхаясь:
— Ужасно! Ужасно! Знаешь, куда мы сейчас пойдем? Мы пойдем за новым священником. Вот для него возможность себя проявить. Получить боевое крещение. Мы расчистим этот вертеп! Во имя божие! Идем!
— Кузнец Янниксен нас убьет! — конфузливо хихикнул Альфред.
—
Пастор Фруэлунд с любопытным удивлением разглядывал возбужденного Анкерсена, который сам более всего походил на порядком подгулявшего человека. Управляющий приступил прямо к делу, впопыхах забыв даже представиться, но потом, отдуваясь, наверстал упущенное.
— Присядьте, пожалуйста, господин управляющий, передохните, — сказал священник, подавая ему стул, но Анкерсен не хотел садиться, он весь дрожал, точно мотор, близорукие бычьи глазки за очками беспрестанно моргали, и пена застыла в щетине вокруг его рта.
— Люди эти идут к своей погибели! — воскликнул он.
Священник старательно подавил улыбку, и от этого вид у него стал вдвойне серьезный. Анкерсен с воодушевлением воздел руки и воскликнул:
— Я вижу, вижу, вы меня понимаете! Вы со мной заодно! Ваш предшественник Линнеман был бездельник, ничем себя не утруждал, от кресла своего боялся оторваться, и он стал моим врагом, заклятым врагом. Никогда, никогда не мог я с ним примириться!
Анкерсен опустил руки.
Он пил портвейн, — доверительно прошипел он. — Да-да! Пил портвейн вместе с аптекарем Фесе.
— Вот как, неужели? — рассеянно проговорил пастор.
— Да! — почти возликовал Анкерсен. Тут голос управляющего зазвучал фистулой, и он продолжал в каком-то каверзном упоении:
— Он хотел утаить это от меня, но от моего глаза не скроешься! От моего глаза не скроешься, говорю я вам!
Священник стоял, задумчиво раскачиваясь. Анкерсен влюбленным взором смотрел на стройного молодого человека с благородной, в локонах, головой.
— Идемте же! — позвал он. — Идемте!
— Да, но послушайте, господин управляющий, — громко и отчетливо возразил священник. — Ведь я, можно сказать, абсолютно не знаком с людьми, о которых идет речь, не правда ли, я же здесь совсем еще недавно. Они сейчас пьяны и, конечно, не одобрят нашего прихода. Таким путем мы все равно ничего не достигнем, верно? Не разумнее ли будет поговорить с ними, когда они протрезвятся? Мы могли бы, например…
Анкерсен прервал его тихим зловещим ревом:
— Не одобрят? Вы говорите, не одобрят, несчастный? Вы что же, боитесь их неодобрения? Вы? Священник? Пастырь?
Он отвернулся и горестно завыл.
Священнику сделалось нехорошо. Вся эта история начинала действовать ему на нервы. Да что это, сумасшедший какой-нибудь, что ли? Он слегка раздраженно сделал знак уйти своей жене, с изумленным видом показавшейся в дверях кабинета.
— Нет, разумеется, я не боюсь, господин Анкерсен, — ответил он ледяным тоном, — тем более что я бы наверняка сумел защититься и в чисто физическом смысле тоже. Но как я уже сказал…
— Да, вы молоды и сильны, — прервал его Анкерсен и на мгновение совсем сник, опустившись на стул. — Вы молоды и сильны. Я же всего лишь старый беззащитный человек. Но я никогда ничего не боюсь. Да-да, ни чуточки! Единственная слабость, совершенно незнакомая мне, — это страх!