Шрифт:
… есть вопросы, на которые
не бывает правильных ответов…
Предисловие
Это произошло в славном и чудесном городе на берегу Невы, где на стыке континентального и морского климата, всего то пару десятков солнечных дней в году, а темь летних безлунных и беззвездных ночей, вместо ожидаемого мрака, безмерно разбавлена молоком и местность с вечера и до утра покрыта гражданскими сумерками. Состояние, когда окружающий мир ожидает ночи, а она все не приходит и не приходит. Естественное освещение
Очарование белых ночей неизменно восхищает созерцателя. Тем предосудительно, что именно в этом месте разыгралась столь непристойная семейная трагедия. Хотя, неоспоримо, она могла произойти и в любом другом уголке земного шара.
Бывшая или вторая столица России, в противовес “о ту пору” консервативной теремушечной Москве, изначально и осознанно была открыта европейскому и мировому влиянию. Поэтому нет смысла задаваться вопросом, как и почему в городе, переименованном на тот момент из Санкт-Петербурга в Петроград, в одной интеллигентной семье новорожденную девочку назвали Арьяной. Помимо красивого звучания, это имя в индийской культуре имеет глубокий смысл и ассоциируется с высокой моралью, духовностью и мудростью. А именно эти качества старались привить родители своему единственному ребенку и очередному члену общества – Кожевниковой Арьяне Тимофеевне.
После революции к ним из посадской деревни перебрались жить отцовские родители, чей двухэтажный деревянный особняк экспроприировали большевики. Отныне в нем заседал сельский совет народных комиссаров. Так что, к пяти жильцам двухкомнатной квартиры, что находилась в трехэтажном здании на набережной Правого берега реки Невы, вблизи Финляндского железнодорожного моста, никого чужого подселить уже не имели права. Кожевниковы избежала участи сосуществования в советской коммуналке…
Мать Арьяны занималась сбором, систематизацией и, по возможности, публикацией фольклора: русских песен, частушек и сказок. Отец – в неброских тонах писал натюрморты. Родители категорично сторонились политики, видимо поэтому их не коснулись репрессии 37 х годов.
Четверо взрослых Кожевниковых даже в самые суровые и голодные годы были в состоянии пестовать единственного ребенка. Пусть не с маслом, но хлеб для их девочки всегда имелся вдоволь.
– Растет как на дрожжах, – непонятно, радовалась или сетовала бабушка, периодически перешивая внучкины одежки: расширяя их в плечах и талии; удлиняя рукава и подолы платьев.
В отличии от своих родителей, Арьяна не стала творящим писателем или художником и получив высшее образование искусствоведа устроилась работать научным сотрудником в одном небольшом ленинградском музее.
Внешне девушка вообще не походила на человека ее профессии, каким его представляет большинство из нас. Высокую, крупной кости Арьяну, со студенческих лет неизменно одетую в суконную без складок юбку и гимнастерку, приталенную на поясе ремнем, а зимой в фуражке и куртке-авиатор из черной кожи, часто путали с кондуктором трамвая или даже милиционером.
– Ну ты
– Так вы же сами меня манкой на маргарине откармливали. – нарочито обиженно возмущалась Арьяна.
Немудрено, что огромных размеров девушка дольше всех своих сверстниц засиделась в невестах и вышла замуж, когда ей уже исполнилось двадцать пять лет. Овдовевший капитан Красной Армии был намного старше ее. Никто не знает, где и как они познакомились. В семье об этом никогда не говорили. То ли из-за секретности офицерской службы, то ли это было абсолютно второстепенным.
– Зато теперь все как у людей! – облегченно вздохнула бабушка и тайно перекрестилась, прикрывшись краем огромного, накинутого на плечи, платка.
Ни прародителям, ни родителям не суждено было дождаться внуков. Семейная чета Арьяны и капитана первые годы прожили бездетно. А потом грянула война…
Армейское подразделение мужа тут же было переброшено на передовую линию обороны.
А вскоре и сам Ленинград стал фронтовым. Практически на всех окнах клеили бумажные кресты. В скверах установили зенитки. На улицах часто можно было встретить девушек из противовоздушной обороны, колдующих над баллонами с газом для привязных аэростатов.
Арьяна все еще работала в музее. С парой других, освобожденных от мобилизации сотрудников, она консервировала и упаковывала наиболее значимые экспонаты. Никто не мог тогда знать, когда и как удастся вывезти музейные оригиналы из блокадного города. Но надежда была.
В сентябре начались регулярные бомбежки и обстрелы Ленинграда. В домах ввели затемнения, всем раздали противогазы. Практически все взрослое население рыли траншеи во дворах жилых домов и скверах города.
Арьяна добровольно записалась в противовоздушную оборону. Женщины их взвода белили известью стропила на чердаках многоэтажных домов, дабы увеличить огнестойкие свойства деревянной конструкции. Там же заготавливали ведра с песком и всевозможные емкости с водой для защиты от пожара и тушения вражеских “зажигалок”.
В окруженном фашистскими войсками городе закончилось топливо. С приходом холодов замерзли водопроводные трубы. Ленинград остался без света и питьевой воды. Ко всем бедам прибавился голод. Продукты питания раздавали исключительно по талонам. Светло серый блеклый цвет этих купонов наглядно показывал мизерность того, что на них можно было получить. К тому же рационы постоянно уменьшались. В это голодное время Арьяна похоронила всех своих домочадцев: и бабушку с дедушкой, и маму с папой…
Смерть стала повседневным обычным явлением жизни города. Она косила подряд и млад, и стар. Трупы лежали на каждом шагу. Из всех работников музея останется в живых одна Арьяна…
Когда-то с Ленинграда снимут блокаду, закончится война, пусть и тяжело раненым, но живым вернется домой ее супруг. Но радость бытия, казалось, уже никогда не затронет душу и сердце этой женщины…
Пройдут два года.
– Я беременна, – как-то обыденно произнесла за обеденным столом Арьяна.
Демобилизованный по состоянию здоровья офицер не удосужился даже встать. Вытянув руку, супруг лишь кончиками пальцев пару раз постучал будущей матери по плечу. Смертельно больному уже явно было не до детей…