Иван
Шрифт:
Иван сидел, обхватив голову ладонями, и еле заметно качался из стороны в сторону.
— И что же главное? — спросил Виктор, усаживаясь рядом с Егором.
Наступила длинная пауза. А печь полыхала, даже в предбаннике становилось невыносимо жарко, Егор не выдержал, начал медленно вставать с лавки, сначала опираясь на один костыль, потом на другой.
— Ух, как полыхает! И впрямь пойдем, попаримся, а завтра и продолжим разговор. Ведь не на день пришли?
— Да оно так, не на день, а всего на два и пришли-то. Давай пока на этом закончим. Где у тебя фонарь? — подхватил Виктор.
Зажгли фонарь, подвесили повыше к потолку, и стали молча, раздеваться, думая каждый
Дружно трещали поленья… На следующий день состоялся главный разговор. После сытного завтрака, который готовили все (была картошка с мясом, а на закуску — брусничный взвар). Егор достал из подполья самодельную деревянную шкатулку, вытащил оттуда большой, сложенный вчетверо лист бумаги и, отодвинув со стола посуду, развернул его так, чтобы всем отчетливо была видна какая-то схема или карта.
— А вот это и есть самое главное, — продолжил хозяин разговор. — Это карта того места, где похоронена Варвара.
В голосе его послышалась хрипота, глаза заблестели:
— От моей родной деревни это верст двадцать будет. Там и растет та березка. Она одна-единственная, мы там и крест поставили. Да и Костя, наш фронтовой друг, Виктору писал, что жива березка, правда, он уж почитай лет шесть, как не пишет, может, что и изменилось. Так если березки нет, то там буквально в десяти шагах проселочная дорога, а с другой стороны, в двухстах метрах, большак строили, наверно, давно закончили…
Егор задохнулся — то ли от волнения, то ли от того, что так много уже не говорил давно, а последние слова произнес почти шепотом.
Виктор и Иван молчали, было слышно только, как тяжело дышал Егор и нервно постукивал пальцами по столу.
— И ты думаешь, что Иван туда поедет? — нарушил молчание Виктор. — Почитай, восемь тысяч верст. А парень-то окромя своей деревни нигде и не был. Ты об этом — то подумал?
— Не только поедет, а еще и мое последнее желание исполнит. Я его за всю жизнь ни о чем не просил, это моя первая и последняя просьба, — с такой необычной твердостью в голосе произнес Егор, что Иван даже вздрогнул и сразу понял, что выполнит желание отца, чего бы это ему ни стоило.
— А желание мое такое, — чуть помолчав, уже тише и спокойнее, но все так, же решительно продолжал Егор. — Когда я умру, а по моим приметам ждать остается недолго, меня нужно кремировать, а попросту, сжечь. А прах мой положить в железный ящик, отвезти в мою родную деревню и похоронить в одной могиле с Варварой. Вот и все.
Иван откинулся к стенке; его красивое бледное лицо выражало крайнее волнение, Виктор ходил взад и вперед по комнате и со стоном: «Эх-х-х!» бил с силой кулаком в ладонь другой руки.
А Егор спокойно встал и закостылял в сени, там что-то загремело, и через минуту он вошел, держа в руках небольшой железный ящик. Поставил его на лавку и, сказав только одно слово: — «Вот», сел на свое место.
Ящик со всех сторон был запаян, и даже верхняя его часть была облужена, стоило только закрыть крышку и запаять.
— Ну, так что, Иван?! — и с просьбой, и с нотками приказа в голосе проговорил Егор. — Сделаешь? Или кишка тонка?
Виктор остановился посреди комнаты и посмотрел на Ивана, который словно и не слышал отца, сидел и смотрел в окно.
— Да ладно, что уж так напирать на парня! Да и не к спеху оно, — начал было Виктор. Но Иван, решительно встав, сказал тихо, но твердо:
— Сделаю, отец. Всё сделаю так, как надо, — быстро оделся и вышел в коридорчик, там стукнула выходная дверь.
Прошел второй день пребывания у Егора. Солнце уже клонилось к закату, крепчал морозец, тихо, ни ветринки, даже вороны сидели на вершине большой, совершенно
А на следующий день, гости, простившись с Егором, ушли. В школе, где учился Иван, закончились зимние каникулы.
Спустя полгода, в конце августа, когда Иван, уже почти два месяца пробывший с отцом в тайге, собирался уходить, Егору стало хуже. В последний раз взвилась в безоблачное голубое небо Белогрудка, взывая о помощи, а вернулась она в тот же день к вечеру только с одним словом «Выезжаю».
Иногда Егор терял сознание, бредил: видно, военные будни всплывали в его сознании и он кричал, ругался, чего-то требовал, но все чаще и чаще он произносил имя «Рита», просил ее о чем-то. И в очередной раз, когда он пришел в сознание, Иван спросил, кто она, эта Рита.
Егор долго колебался, но потом велел принести все ту, же деревянную шкатулку. Иван знал, что там лежит карта-схема, которую Егор показывал им с Виктором зимой. Но отец открыл шкатулку, потом, повернувшись на правый бок, поискал рукой под шкурами, в изголовье, и вытащил оттуда большой старый конверт.
Егор долго держал его в руках, потом, закрывая глаза, положил на грудь и лежал так, тихий и безжизненный. Иван уже начал думать, что он забыл о конверте, но, наконец, Егор, открыв глаза и глядя в потолок, еле слышно сказал:
— Не хотел я тебе давать еще и это поручение, но видно, надо. Тут в пакете документы моих родителей, твоих бабушки и дедушки, они были важны для меня и еще для одного человека, она и есть Рита, там все написано. Если не найдешь или ее нет в живых, принимай решение сам, но до того конверта не вскрывай, — и он положил пакет в шкатулку, закрыл ее и сказал: — Все равно практически Виктор и Настя были твои отец и мать, пусть они ими и останутся.
Через трое суток приехал на лошади Виктор, но он так и не смог поговорить со своим фронтовым другом — Егор больше в сознание не приходил. Его крепкое сердце еще около месяца все стучало и стучало, пока, наконец, не остановилось вовсе. Но душа еще долго не покидала его тело, и лежал он как живой еще несколько часов, но потом окаменели ноги, руки, Егор как-то вытянулся, лицо стало мертвецки бледно-желтым, и только через три дня его душа как-то нерешительно, словно понимая, что слишком рано покидает это, сравнительно молодое тело, вылетела из заброшенной в тайге избушки, и все быстрее и быстрее понеслась сначала вместе с землей, а потом, решительно обогнав ее, с беспредельной скоростью вонзилась в черное космическое пространство, туда, откуда и прилетела сорок шесть лет тому назад, вселившись в маленькое только, что родившееся существо, нареченное родителями Егором. Так закончился жизненный путь еще одной живой былинки на земле, еще одного живого создания, именуемого человеком, и его душа понеслась со скоростью света туда, откуда через несколько часов, а может быть, и лет, вернется по приказу Всевышнего и вселится в новое живое существо, может, в образе человеческом, а может, и в каком-то другом, но, так или иначе, этому новому существу станут сниться такие сны, которые будут всегда удивлять его своей таинственностью, так как они из другой, ранее прожитой душой жизни. А память об умершем останется в душах других людей или в его творениях, пока живы будут те или другие.