Иван
Шрифт:
Хотя Егор передвигался с трудом, но хозяйство вел отменно, все было в добротном состоянии, даже летний инструмент починен и висел под потолком, включая две крестьянские лопаты. Тут же, не выходя из дома, можно было попасть в маленькую, уютненькую баньку, где пахло березой и древесиной. Иван вызвался натопить парную. А Егор с Виктором вернулись в избу и, пока Иван управлялся в бане, вели неспешный разговор.
Близился вечер. Беседа двух фронтовых друзей была ровной и степенной, нельзя было понять, о чем они говорят, казалось, что они вот только вчера расстались и теперь продолжают прерванные
— А куда же все это: избу, огород, живность? — спросил Виктор.
— И об этом я думал. Считаю — все нужно сжечь. Живности к тому времени не останется, питаться-то мне чем-то надобно будет, вот только кот Васька да лайка, дак кот и тут не пропадет, а Бурана возьмешь себе, пес еще молодой, послужит… Да, самое главное: помнишь, я рассказывал, что нашел однажды в горах самородок? До сих пор храню — вон, на полке в тряпице завернуто? Там почитай, килограмм золота будет, возьмешь его сейчас, а отдашь Ивану, когда женится, не раньше… Пусть сначала ума наберется.
— А как на все это сам Иван посмотрит?
— Ну, он не дурак, поймет, а про золото — молчок, иначе и Ивану жизнь испортим». Послышался голос Ивана:
— Давай, мужики, сто градусов по Цельсию, ухом чую, и вода уже кипит!
В огромной двухсотлитровой бочке действительно булькала вода, а в рядом стоящей, половинной, трещали камни.
Мужчины вышли в предбанник и сели на белую выскобленную лавку.
— Я вот все удивляюсь, как ты смог тогда притащить эти бочки? — сказал Виктор, — Почти десять километров будет.
— Дак я и сам сейчас удивляюсь, а вот тогда, когда увидел их на песчаной отмели у реки, так и думать не успел, оттащил подальше, чтобы не смыло, а зимой за трое суток, но дотащил. Зато глянь, какая печь получилась!
Печь действительно была хороша: огромная топка, туда влезало почти метровое бревно, пылало, как паровозное горнило.
— Да что бочка! Жить захочешь, не то сделаешь. Помнишь, двух козлят я у тебя взял, так почитай сто верст тащил, а курицу? Что вспоминать, четырнадцать лет — не четырнадцать дней.
Иван, до сих пор подбрасывающий дрова в печку, разогнулся и как-то особенно внимательно посмотрел на обоих мужчин.
— А я вот тоже живу у дяди Вити пятнадцатый год. Может, это вам тоже что-то говорит?!
— Еще бы, — улыбнулся дядя Егор, — небось, за Дуней уже всерьез ухаживаешь?
— Причем тут Дуня? — побагровел и без того красный Иван.
— Дак ты мне сам рассказывал прошлым летом.
— Уехала его Дуня, — сказал Виктор, — на Алтай родители увезли.
— Другая найдется, — успокоил Егор.
— Не найдется, — со злостью ответил Иван, — больше таких не будет. Ты вот, дядя Егор, так и остался один, не нашел другой Дуни.
— У меня не Дуня, а Варвара была, — как-то мечтательно и гордо сказал Егор.
— Варвара?! Дядя Витя вчера мне сказал, что мать мою тоже Варварой звали, а на фронте вы вместе были, значит, ты и показывал ему ее фото?
Иван подошел вплотную к взрослым, в правой руке он держал полено, его решительный и в то же время умоляющий вид сделал свое дело, и взрослые не выдержали. Первым встал
— Ну, вот что, Иван, хотели мы с тобой завтра поговорить, но, да видно судьба такая. Я выйду, а у вас с дядей Егором мужской разговор будет. Одно скажу: дядя Егор — твой отец, и постарайся понять его.
И он вышел, потихоньку прикрыв дверь бани.
Прошел в жилую комнату, достал с полки тряпицу, в которой замотан был самородок, развернул его, и драгоценный металл сверкнул во всей его неоценимой красоте. Кусок был почти гладким, будто отшлифованным, без прослоек и примесей. Виктор и раньше видел самородки, но такие — редкость. Осмотрев, завернул его снова, потом достал из мешка парусиновую рукавицу и сунул слиток туда и положил на самое дно. Оделся и вышел в коридорчик, где в конуре-избушке сидела лайка. Она выскочила и нетерпеливо завертелась у двери. Виктор открыл дверь, вынес лыжи и стал надевать их.
Солнце уже скрылось за сопками, но на дворе было еще довольно светло, вороны приутихли, изредка слышался их негромкий грубый говор. Где-то далеко загудел олень, его голос эхом несколько раз отскочил от сопок и, прохрипев протяжным «У-у-у-у», затих. Собака, выскочив следом за Виктором, радостно подпрыгивая, звала человека вниз по ручью, потом дальше, к большой реке, на охоту. Но уставший Виктор, медленно передвигая лыжи, большим кругом обошел все строение и, отметив его добротность, подумал, что, может, и не надо все это сжигать, а может, Егор и не умрет, а проживет еще несколько лет, а к тому времени появится возможность объявиться ему на людях и незачем будет хранить проклятые тайны…
А в предбаннике уже закончился «мужской разговор». Иван теперь сидел на бревне напротив Егора, в полутьме фигуру его различить было трудно, только лицо выделялось белым пятном.
— А кого я порешил и за что, тебе знать не надо. Так оно и мне спокойнее будет, и тебе проще. Просто отомстил я за муки и смерть моих родителей. А того, кто нас с твоей матерью приютил в начале нашего бегства, уже, видать, нет на свете, искалеченный он весь был. У меня родственников не осталось, только сестра моя сводная, но я не хотел бы, чтобы ты с ней встречался. Она человек хороший и помогала нам с тобой почти год, но потом… А у матери твоей были родители, может, и поныне живут. Чтобы на них никто не мог отыграться, я и не извещал их ни о чем. Вначале у нас мысля, была сразу сюда податься, но я решил отомстить, тем более что узнал я, кто был виноват, прямо перед выездом, да потом Варвара тобой ходила уже на девятом месяце. А в том, что она умерла, вины моей нет, в селе еще хуже было бы. А так все же настоящий фельдшер роды принимал. Видать, судьба у нее такая…
А хоронил я ее скрытно. Документов-то у нас никаких, все бумаги в сельсовете остались, сам понимаешь. Так вот, по-солдатски, завернул в плащ-палатку и схоронил. Спасибо, мой приятель на грузовике отвез туда, куда я хотел. Под березкой недалеко от большака и нашла твоя мать последнее пристанище. А вот теперь моя очередь, болен я, смертельно болен, потому и позвал вас.
Скрипнула дверь, и вошел Виктор.
— Ну что, все обговорили? — спросил он.
— Да вроде бы все. Вот самое главное осталось, — ответил Егор.