Иван
Шрифт:
«Ну, давай же, Раечка, миленькая, родненькая, помоги мне, ты же слышишь меня, я чувствую, что слышишь, помоги мне, ну же! Господи, Господи, зачем же нам столько горя, верни нам того, кого мы только что приобрели, ну помоги же нам, Господи!» Он довольно громко произнес последние слова, и веки Риты Ивановны сначала дернулись, потом медленно стали открываться глаза — маленькой щелкой, затем полуприщуром и, наконец, открылись полностью. Виктор, увидев, как открылись глаза Риты, беспомощно уронил голову на ее грудь и заплакал, беззвучно всхлипывая и вздрагивая всем телом.
Рита, медленно
Николай Николаевич, еще не совсем веря, что сознание вернулось к Рите Ивановне, и, боясь испортить то, что сделал Виктор, растерявшись, сказал первое, что пришло в голову: «Все хорошо, все хорошо, Раечка, вот и снова ты дома, вот и снова все вместе мы». Но Рита Ивановна вдруг снова закрыла глаза, отпустила голову Виктора и, казалось, опять погрузилась в свое прежнее состояние.
— Что с ней? — спросил Виктор, по-прежнему стоя на коленях.
— Ну-ка минуточку, — сказал Николай Николаевич, и Виктор встал и, вытирая руками слезы, отошел от дивана. — Очень хорошо, очень хорошо, — говорил старый фельдшер, нащупав пульс. — Теперь она просто спит, — наконец поднявшись, произнес он. — Укройте ее пледом и пойдемте в сад.
Яков вынес из комнаты плед и укрыл им Риту Ивановну. Она, ровно дыша, действительно спала. Легкий румянец играл на ее щеках, на губах застыла еле заметная улыбка. «Это же надо, — подумал Яков, — может, действительно есть что-то непонятное потустороннее, которое может творить такие чудеса?»
Тихо, ни звука, ни ветринки, будто сама природа притаилась, удивленная происшедшим, и, не нарушая земного покоя, молча, наблюдала и ждала, что же произойдет дальше. А три человека, на глазах у которых все и происходило, говорили между собой шепотом, боясь нарушить создавшуюся нерукотворную тишину. Но другие-то люди ничего не знали, и вот снова еле слышно, а потом все громче и громче застучал мотоциклетный двигатель. Виктор даже выбежал на улицу, чтобы прекратить шум, а увидев на мотоцикле улыбающихся Ивана и Николая, замахали руками.
— Тихо вы, растарахтелись!
— А в чем дело? — все же снизив голос, спросил Иван.
— Просто надо, чтобы было тихо: Рита Ивановна спит.
— Ну и что, пусть себе спит. Может, поздороваемся, отец?
— Можно и поздороваться, — согласился Виктор, подавая руку.
На улицу вышли Яков и Николай Николаевич.
— Наверно, что-то произошло? — спросил Николай, глядя на вышедших со двора.
— Ничего не произошло, — нашелся Николай Николаевич, — просто Рите Ивановне было плохо, вызывали «скорую», а теперь она спит, и мы вас очень просим соблюдать тишину. А если она проснется — не заговаривайте с нею первыми.
— Ладно, ладно, предупредили и хорошо. Только мы есть хотим, — сказал Иван.
— Идите, мойте руки, мы что-нибудь состряпаем.
Когда парни ушли умываться, дядя Коля подошел к братьям:
— Пока им ничего не рассказывайте, будем ждать: могут произойти самые невероятные неожиданности, мы должны быть готовы ко всему.
— А что может быть? — спросил Яков.
— Она
— Что вы там шепчетесь? — спросил, не повышая голоса, подошедший Иван.
— Да ничего особенного. Тихонько идите в комнату, там я вас накормлю, — и Николай Николаевич на цыпочках поднялся на веранду, мельком взглянув на лежащую уже боком Риту Ивановну и, стараясь не скрипеть, медленно открыл дверь в дом.
И опять — ни звука, только где-то в траве еще стрекотали кузнечики да далеко на лугу заблеяла коза. Притаилась сонная земля.
Глава сорок вторая
Заканчивался сентябрь. Крымские леса одевались в самые разнообразные наряды — от светло-желтого до ярко-красного. Созревал кизил, раньше всех зацветающий и позже всех созревающий кустарник. Шла полным ходом уборка винограда. Как всегда в такую пору, не хватает людей в сельских хозяйствах, и к командиру части приехали представители совхоза «Коктебель».
Александр Васильевич согласился оказать помощь в уборке винограда, и в один из осенних дней солдаты выехали в поле. Янтарные гроздья, по килограмму каждая, вначале очень быстро исчезли вообще — солдаты их просто съедали, но потом все, же стали ложиться в большие плетеные корзины. Одна за другой уходили с поля машины-лодочки, наполненные доверху сахаристой ягодой. И все было бы хорошо, если бы вездесущий парторг совхоза не предложил организовать обед за счет хозяйства да еще прямо в поле. Командование дало согласие. И вот после окончания работы солдаты взводами и ротами стали рассаживаться за длинные деревянные столы, расставленные в тени громадных деревьев лесной полосы. На столах хлеб, арбузы, большие кастрюли с борщом и чуть поменьше — с картофельным пюре с мясом.
— Обед, так обед! — сказал Александр Васильевич. — Давно я такого борща не едал.
— А как насчет вина, товарищ полковник? — спросил парторг.
— А что? Можно и вино!
— Всем можно или только на ваш стол? — уточнил парторг.
— У тебя так много вина? — переспросил Александр Васильевич.
— Ну, на вашу часть хватит.
— Тогда давай всем!
Начальник политотдела предостерег командира от неприятностей.
— Неприятностей никаких не будет, если они не последуют от вас, — сухо ответил полковник.
На столах появились бочонки с вином: многие офицеры удивленно переглянулись, только не солдаты — те мигом налили каждому по кружке и хлопнули без тоста. Большинство на этом остановилось, и с огромным аппетитом уплетали все, что появлялось на столах. Однако нашлись и такие, которые пили, не зная меры, и после обеда. Шесть человек из первой роты уже горланили дурацкие песни и частушки. На удивление всем офицерам, командир не придал этому никакого значения.
— Вот это да! — сказал Николай Ивану. — Да у нас бы за это… Ты помнишь полковника Свирина? Так он одного нашего сержанта разжаловал и десять суток влепил за то, что тот выпил на своей же свадьбе.