Иван Огородников
Шрифт:
Поддерживаемый этой мыслью, он еще с большим рвением принимался за работу. Нередко приходила к нему на помощь и жена: она корзинами выносила вон камни и землю, выбитые мужем. Но работать ночью он ей не позволял.
— И днем поспеешь, — говорил он, — а ночью спи себе на здоровье!
Сам же Огородников отдыхал только после обеда да во время сумерек — между «собакой и волком», как говорят французы. Как только наступала ночь, он брал свой фонарь и отправлялся на работу в подземелье. Раз он как-то не уберегся, и камень, упавший сверху, ударил его так сильно по голове, что Огородников упал и с полчаса пролежал без памяти. Очнувшись, он ощупал рану и бросился к реке смывать запекшуюся кровь. С тех
Само собою разумеется, что эти ночные работы породили в Сластухе бесконечные толки. Нарочно приезжал даже старшина, чтобы разведать о подземных стуках около усадьбы Огородникова. Но так и уехал, ничего не узнав.
Между тем работа быстро подвигалась вперед, росла не по дням, а по часам. Землянка была готова, потолок подведен, и началась выкладка печи. Фиолетов навещал его почти каждый день и, видя успешность работы, убеждался, что деньги его не пропадут. От Фиолетова же Огородников узнавал о сельских толках по поводу подземных стуков и, слушая об этом, еще более сокрушался о «темном человеке». В это самое время он получил от студента другое письмо, в котором тот сообщал ему о возможности сбывать масло прямо в Лондон. Письмо это еще более ободрило Огородникова. Не прошло недели, как на том самом месте, где слышались странные подземные звуки, к ужасу крестьян села Сластухи, вдруг выросла труба, из которой повалил черный дым. Масленка была готова. Тем временем наступил сентябрь. Огородников нанял в подмогу себе несколько рабочих и принялся с ними косить какой-то негодный бурьян, перевозить этот бурьян к себе в усадьбу, складывать его в ометы и затем обмолачивать. Застучали цепы, обмолачивавшие не хлебные зерна, а какие-то колючие шишки…
— Да ведь это он репьи молотит! — зашумело все село и единогласно порешило, что Огородников спятил с ума.
Сердобольные старушки принялись навещать Прасковью; ахали, хныкали и советовали ей свозить мужа к какому-то знахарю, пользовавшему от бешенства; почтенные старички начали побаиваться, как бы Огородников сдуру села не поджег. Даже батюшка о. Егорий раза два заглядывал в усадьбу Огородникова, на его чудное гумно, и, видя ометы обмолоченного репья, вздыхал и жалобно покачивал головой. Фиолетов же, тщательно скрывая секрет, козырем ходил по улице, шапку набок, руки в карманы, и только посмеивался, слушая толки взволновавшегося села.
Огородников, обмолотивши репье, перевеял его и принялся обдирать их на своей «чудной ветрянке». Теперь уже батраков своих он рассчитал и работал только сам-друг с женой.
— Ну, жена, — говорил он, — теперь помогай мужу!.. И твоя очередь подошла!
Работа кипела. Из колючих шишек получались зерна, весьма похожие на ядра подсолнечников. Зерна эти мешками переносились в масленку, поджаривались там, поступали под пресс — и получалось масло. Огородников торжествовал!.. Масла было вдоволь. Он наполнил им все имевшиеся у него ведра, кадушки, кадочки; наконец дошел до того, что некуда было сливать. Необходимо было приобрести бочонки, а денег не было, так как деньги, данные Фиолетовым, давно уже были израсходованы… Продать тоже было нечего, так как все лишнее, в том числе и лошадь, было уже продано. Оставалось снова обратиться к Фиолетову. Огородников так и сделал.
— Выручай! — кричал он, придя к нему и ставя на стол бутылку с водкой.
— Что такое?
— Масло совсем потопило меня!.. Посуду приходится покупать!..
— А «купишь-то уехал в Париж!» — подшутил Фиолетов.
— Верно! Все до копейки израсходовал.
— А много требуется? — спросил Фиолетов.
— С полсотни надо…
— Дать-то, пожалуй, я дам, — ответил Фиолетов, — только опять по-намеднишнему,
— И опять в город? — спросил Огородников.
— Непременно.
Огородников сообразил, что все равно ему придется ехать за посудой в город, и потому тотчас же согласился на все условия. Ударили по рукам и на следующий же день отправились в путь. Только на этот раз Огородников вернулся из города не с пустой телегой, а с целым возом бочонков, окованных железными обручами.
— Уж не водку ли он из репьев гнать хочет! — кричали мужики, глядя на этот воз, и новые толки не замедлили пойти по селу!..
Трудно было разобраться в них и еще труднее добиться какого-нибудь смысла. Волостное начальство собралось даже однажды освидетельствовать «пещеры» Огородникова, чтобы разузнать, что творится в них, но Огородников не допустил их до этого осмотра. Хотели было произвести осмотр силой, с помощью приглашенных понятых, но выскочивший навстречу им из масленки Огородников с дубиной в руках привел их в такой ужас своим зверским видом, что все они разбежались. После этого толки еще более усилились. Одни стали говорить, что Огородников в «пещерах» своих занимается деланием фальшивой монеты; что монету отправляет в бочонках в Золотую Орду и получает оттуда кипы фальшивых ассигнаций. Другие, наоборот, опровергая толки о фальшивой монете, силились доказать, что Огородников продал свою душу черту и что, получив от него деньги, употребил эти деньги на выделку водки из репьев, которой дал название «репьевка»! Третьи же просто-напросто утверждали, что Огородников спятил с ума…
Думали даже довести до сведения начальства о загадочной жизни Огородникова… Но наступил ноябрь, пошли свадьбы, сговоры, подошел «храмовик» архистратига Михаила. Год был урожайный, и потому водка полилась широкой рекой. Мудрено ли, что среди этого разгула был совершенно забыт зарывшийся в свою гору Огородников!.. Вдруг следующее происшествие снова выдвинуло его на первый план, снова заставило заговорить о нем и всполошило на этот раз не только одну Сластуху, но даже и все окрестные села и деревни!..
Скоропостижно умерли крестьянские дети Матвей Воробьев и Екатерина Дружина!.. Прискакал становой, следователь, врач, вскрыли трупы и нашли, что желудки скоропостижно умерших были переполнены репейными зернами. Желудки отправили во врачебную управу, зерна репейника — в медицинский департамент; опечатали мельницу Огородникова и масленку; арестовали бочки, наполненные маслом, и сдали их кому-то на хранение, а самого Огородникова обязали о невыезде из села. Тщетно уверял обвиняемый, что масло его не ядовито; тщетно пил он его в присутствии следователя, тщетно ел целыми горстями зерна, — его никто не слушал. Было выяснено следствием, что умершие дети забрались тайком на мельницу, наелись там зерен и умерли. Смерть этих двух детей привела в такое озлобление крестьян села Сластухи, что они гурьбой бросились в усадьбу Огородникова и растерзали бы его на части, ежели бы в дело не вмешался сам становой. Он уговорил толпу успокоиться, разойтись и ждать законной кары… Огородников упал духом!.. В два-три дня он изменился до того, что страшно было взглянуть на него.
Немало повлияло все случившееся и на Фиолетова. Мысль, что деньги, данные им Огородникову, могут пропасть, что он не пополнит теперь выданных им полуторых пачек, захватывала ему дыхание. Он бросился в избу Огородникова, думая у него найти утешение; но Огородников сидел за столом, облокотившись на руку, и на все расспросы Фиолетова только и отвечал, что «человек он темный, что мозг его покрыт паршами и что темному человеку не след браться за умные дела!». Фиолетов бросился к батюшке и прибежал к нему бледный, растрепанный и с глазами полными слез.