Иван Огородников
Шрифт:
Письмо это оживило Огородникова. Он тотчас же отправился в город к следователю. Но, придя к следователю, он опять как-то оробел, прислонился к притолке и заговорил каким-то не своим, а плаксивым тоном. Он даже чувствовал, что это не его голос, откашливался, старался переменить на свой, обыкновенный, и все-таки никак не мог. «Так уж надо, видно!» — подумал и заговорил робко:
— Я к вашей милости, ваше высокоблагородие…
— Что такое? — спросил следователь.
— Явите божескую милость… Теперича я вот из Москвы письмо получил… извольте почитать.
И он дрожавшими руками подал следователю письмо.
— Дозвольте мне взять масло, в Москву отправить…
— Это
— Ваше высокоблагородие, — молил Огородников, — никакой в нем ядовитости нет…
— Чудак ты, братец! — перебил его следователь. — Масло арестовано, а ты его в Москву отправлять хочешь!.. Подожди, братец, придет ответ… Нельзя же без ответа… Надо ждать, что скажет врачебная управа, медицинский департамент…
— Никакой нет ядовитости!.. — ныл Огородников.
Но, как он ни ныл, а все-таки нытье его кончилось ничем… И опять он сделался хуже мокрой тряпки… Вспыхнула было надежда, как вспыхивает потухающий в поле огонек, — и опять все замерло… Огородников только руками развел и побрел домой. А дома ждала его новая беда.
Во время его отсутствия была вручена Прасковье повестка от мирового. Огородников прочитал повестку и узнал, что завтра он вызывается в суд по делу о взыскании с него Фиолетовым по двум распискам трехсот рублей. Огородников ахнул и побежал к Фиолетову. Ночь была темная, лил дождь… Огородников шлепал ногами по грязи и соображал план своих действий. «Приду к нему, — думал он, — и спрошу его: есть ли в тебе душа человеческая? ведь ты только для верности расписки-то вдвое написал…»
Но привести этот план в исполнение ему не пришлось: Фиолетов еще с утра уехал к мировому. Огородников хотел было переночевать и с рассветом отправиться по вызову, но почему-то раздумал и пошел прямо в суд… Он шел всю ночь и в камеру судьи явился весь мокрый и перепачканный грязью; даже лица его нельзя было рассмотреть! Чистенький, приглаженный и припомаженный Фиолетов был уже там. Он сидел на скамье и, в ожидании прихода судьи, молча посматривал в окошко. Увидав его, Огородников, словно выпачканный в грязи медведь на задних лапах, направился было к нему и только было собрался спросить его: «Есть ли в тебе душа человеческая»!) как в камеру вошел судья, и медведь молча опустился на скамью.
Когда судья обратился к Огородникову и, предъявив ему расписки, спросил, признает ли он их? — Огородников как-то задумался, запнулся, хотел что-то сказать, но, увидав перепуганное бледное лицо юноши, а пуще всего дрожавшие его руки и ноги, улыбнулся и объявил:
— Точно так-с, мои!
Когда слова эти были сказаны, Фиолетов чуть не подпрыгнул от радости. В ту же секунду он ободрился, приосанился и стал просить о немедленном взыскании денег.
— Помилуйте, господин судья, — бормотал он, поминутно поправляя свою прическу, — этот самый Огородников разорил меня… После смерти родителя я кое-что продал, капиталец маленький скопил, а он меня пьяным напоил и выманил эти самые деньги… Он обольстил меня, что какое-то масло будет выделывать, деньги большие получать, а заместо того от этого масла люди дохнуть стали… Теперь у него опечатали все…
— Вы чего же хотите-то? — остановил его судья.
— Хочу, то есть прошу, как законы повелевают: предварительного исполнения о выдаче мне исполнительного листа и о взыскании за ведение дела и судебных издержек… Он пьяным меня напоил…
— Хорошо, садитесь! — перебил судья и принялся писать.
Прослушав определение судьи, Огородников молча вышел из камеры, молча надел шапку и опять-таки пешком пошел домой. На полдороге его обогнал Фиолетов, ехавший вместе с батюшкой. Дождь лил
— Есть ли в тебе душа человеческая?..
Но Фиолетов словно не слыхал этого крика.
IX
Неделю спустя выпал такой снег, что сразу на пол-аршина [5] покрыл всю землю. Шел он ночью, тихо, большими хлопьями и пушистым покрывалом лег на непролазную грязь. День был ясный; ярко светило солнце. Пристукнул легонький морозец, и чумазую землю нельзя было узнать. Деревья и кусты запушились легким инеем; запрыгал по их веткам краснобрюхий снегирь, робкий заяц принялся печатать свои следы. Занесло снегом и усадьбу Огородникова. Пушистый первый снег покрыл ее всю своим белым пухом, и даже следа не было к ней, словно никто и не жил в этой усадьбе… Только горностай пробежал и цепочкой вытянул след свой мимо самой трубы злосчастной масленки. Любо было смотреть на этот роскошный девственный снег, не потоптанный еще человеческой ногой, не загрязненный еще ни единым пятнышком. Только лучи солнца играли на нем мильонами алмазов и радужным блеском своим резали не присмотревшиеся еще к этому блеску глаза. Отворил Огородников дверь своей хаты и невольно остановился, пораженный красотою этой картины. Он даже не перешагнул через порог, боясь потоптать и помять этот снег, и даже толкнул ногой Амалатку, боясь, как бы она не выскочила наружу. Не было ни малейшего ветра… Казалось, что и он притаил свое дыхание, чтобы не поколебать эту пушистую белую поверхность…
5
Аршин — мера длины, равная 16 вершкам (71,12 см).
Но недолго этот снег оставался нетронутым.
Его потоптал и помял приехавший в тот же день к Огородникову, вместе с Фиолетовым и старостой, судебный пристав. Он приехал на тройке, с бубенчиками и колокольчиками, в больших рогожных санях, в дохе, мохнатой шапке, и в одну минуту всю белизну снега перепачкал грязью. Везде, по всей усадьбе он перетоптал этот снег. Он перетоптал его вокруг мельницы, вокруг кузницы, вокруг масленки; проложил целые дороги от одного строения к другому… Вся свежая красота мгновенно исчезла.
Судебный пристав, по иску Фиолетова, описал мельницу, весь кузнечный инструмент, винтовку, телку и штук пять поросят. Описав все это и поручив сельскому старосте охранение описанного, он объявил Огородникову, что если он, Огородников, не уплатит Фиолетову триста рублей по двум распискам, тридцати рублей за ведение дела, а ему, приставу, пятнадцати рублей прогонных и за произведение описи, то он, пристав, все описанное продаст с аукционного торга. Объявив, это, он уехал.
— Словно табуном истолочили! — ворчал Огородников, глядя на смешанный с грязью снег. Но, вспомнив все случившееся, развел руками и немощно уронил их на полы своего полушубка…
— Ах! — вырвался болезненный стон из груди его, и слезы покатились по его смуглому лицу.
Денег Огородников, конечно, не уплатил, и торги были назначены.
На торги собрались чуть ли не все жители села Сластухи, в том числе и батюшка, о. Егорий, в сопровождении Фиолетова. Когда пристав приступил к торгу и стал продавать телку, то Прасковья схватила ухват и с диким воплем ворвалась в избу защищать свое добро; но Огородников отнял у нее ухват, приказал замолчать, и баба мигом присмирела. Она уселась в угол, но не могла подавить грудного вопля.