Иван Огородников
Шрифт:
— Не стану.
— Смотрите же!.. Не то — у меня характер решительный.
— Ну, ну, садись, сердитый человек.
Батюшка посторонился, и Фиолетов уселся рядом с ним.
— Ты где это был, Валерюшка? — спросил отец Егорий, ударив вожжой лошадь.
— А был там, где теперь меня нет.
— Остроумно, — рассмеялся батюшка, — весьма остроумно… — Внимательно посмотрев на мешок с рыбой, он прибавил: — А вот я на твой мешочек смотрю и догадываюсь, что в нем рыбка бьется…
— Бьется.
— Рыбку ловил, что ли?
— Ловил.
— С Огородниковым?
— С ним.
Батюшка вздохнул даже.
— Ах, Валеря, Валеря! — проговорил он. — Все-то ты с ним да с ним!..
— Почему же не быть с ним?
— А потому, что
— Чем же?
— А то, радость моя, что от людей он словно волк бегает, словно зверь какой… И взгляд-то у него, как у зверя… Добрый человек людей не бегает, на все добрыми глазами смотрит!.. Коровка ли пройдет, — добрый человек и коровкой полюбуется; собачка ли, овечка ли, птичка ли пролетит, ему все мило, все дорого… А твой-то Огородников совсем другого сорта человек… Надо, Валерюшка, уметь в сердцах читать… Сердце-то наше — та же книга, а-ах какая книга!..
И вдруг, круто повернувшись, батюшка спросил:
— Ты, Валерюшка, умеешь ли такие-то книги читать?
— Ну вас и с книгами-то! — рассердился Фиолетов. — Надоели вы мне!
— Вот то-то и есть! — подхватил батюшка. — А ведь я тебе заместо отца родного. Меня отец-то твой, умирая, просил соблюсти тебя. Как теперь слышу голос его. Лежит он, бедняга, на смертном одре, подозвал меня вот так-то пальцем и шепчет: «Отец! соблюди сына моего… жаль мне его… пропадет, боюсь… Будь ему заместо отца!» Шепчет так-то, а в горле-то у него смерть клокочет. «Поклянись, говорит, что соблюдешь сына!» И я, Валерюшка, поклялся. Образок тут висел, лампадка теплилась… Я снял образок и перед этим самым образком дал клятву! Ты образок этот, Валерюшка, береги… Э-эх! — проговорил батюшка, вздохнув.- Moлод еще ты, зла в людях не подозреваешь, а люди-то всякие бывают: другой человек-то хуже пса кусается!.. Таков-то и твой Огородников. Вот он знает теперь, что деньжонки у тебя есть, и голубит тебя… Только берегись, как бы голубка-то эта ястребом не козырнула!..
Фиолетов даже расхохотался.
— Смешно тебе, Валерюшка; а чему смеешься — сам, поди, не знаешь.
— Нет, знаю! — резко ответил Фиолетов. — Вы про Огородникова говорите, а он про вас.
— Что?.. что такое? — забормотал батюшка и даже как-то испуганно заметался на своей тележке.
— А то, что Огородников, наоборот, вас нехорошим именем называет.
— Вот те на! — воскликнул батюшка.
— Так-таки и говорит, что вы ограбили меня.
— И ты не наплевал ему в буркалы?
Фиолетов ответил хохотом.
— Я никого не утесняю… — говорил батюшка. — Я выеду себе на загон, возьму винца ведерочко, — и народ за мной, как мухи за медом… Вот что, друг мой любезный!.. У меня утеснений нет, а утеснений нет потому, что не имею нужды утеснять. У тебя глаза есть, вот ты и посмотри, куда народ с своей нуждой идет? Ко мне идет он, идет потому, что знает мое доброе сердце. Придет он, расплачется, — и я тоже расплачусь! Вот я тебе покажу когда-нибудь, сколько у меня разных этих расписок накопилось: рублей сот на пять будет… Так-то, милый человек!..
Тем временем они доехали до села Сластухи, проехали улицу, и только тогда, когда перед ними заблестел своими освещенными окнами красивый домик отца Егория, последний остановил лошадь и, обратись к Фиолетову, ласково спросил:
— Ты, Валерюшка, ко мне зайдешь, что ли?
— Нет, спать хочется…
— А то бы зашел, мы бы ушицу сварили. У тебя на ушицу-то хватит рыбки-то? — спросил он.
— Хватит…
— Так зайдем. Мне что-то страсть как рыбки поесть захотелось…
— А водочки дадите? — спросил Фиолетов.
— Рюмочку дам и сам с тобой выпью.
— Мало!
— Да ведь это так только говорится, друг любезный, а там — что бог даст, увидим!
— Ну, ладно, зайду, коли так.
— Так слезай поскорей да отворяй ворота.
Фиолетов соскочил с тележки… Заскрипели ворота, и тележка въехала во двор, а немного погодя на небольшом крылечке домика показалась тучная фигура «матушки» с зажженной
— Это ты, отец? — окликнула матушка, заслоняя рукой колебавшееся пламя свечи.
— Я, мать!
— Где это ты пропадал?
— В Шуклине был, в Грязнухе. — И, переменив тон, прибавил: — А я, мать, гостинчик тебе привез… рыбки…
— Солененькой?
— Нет, свеженькой… Уж ты ушицей угости нас…
— Кого же это «вас»-то? — спросила попадья. — Аль привез кого с собой?
— Меня привез! — крикнул вдруг Фиолетов басом и быстро вскочил на крыльцо к матушке.
III
Иван Игнатьев Огородников хотя и принадлежал к обществу села Сластухи, но тем не менее был совершенно чуждым для него человеком. Оставшись сиротою по десятому году (отец и мать его почти одновременно умерли от холеры), он рос как-то особняком и точно так же особняком мужал. Участь сирот вообще незавидна, а в крестьянской среде тем паче. В других, более привилегированных сословиях все-таки имеется кое-что для сирот — опеки, сиротские суды и т. д., а в крестьянской среде, где всеми делами общества и его интересами орудует в большинстве случаев невежественное и спившееся сельское начальство, там о сиротах думать некому да и некогда. После смерти отца Огородникову досталась изба, несколько голов крупного и мелкого скота, кое-какой домашний хлам и две-три скирды немолоченого хлеба. Начальство разыскало какого-то «крестного», крестьянина же села Сластухи, спило с этого «крестного» четверть водки и дало ему на руки как сироту, так и все доставшееся ему имущество. «Крестный» начал с того, что распродал все оставшееся добро, вырученные деньги прикарманил, а сироту сделал своим батраком. Мальчуган делал все, что только мог. Он бороновал землю, убирал скотину, рубил дрова, таскал воду, привозил солому и сено и за все это получал от «крестного» колотушки. Чуть, бывало, проспит, чуть на улице заиграется, как «крестный» ловил его за хохол и учил уму-разуму…
Так прошло около трех лет…
Мальчуган рос и понемногу вдумывался в свое положение. В результате этих дум мальчуган пришел к сознанию, что судьба его крайне печальна, что, оставшись сиротою, он рискует вдобавок остаться и нищим. Придя к этому заключению, он стал приставать к «крестному» с расспросами об оставшемся после отца имуществе; стал допытывать: кому оно было продано и куда девались деньги? Не добившись ничего путного, стал приставать с теми же допросами к сельскому начальству. Начальство сначала гоняло его по шее, обзывало его «паршивцем», «грубияном», а потом, когда он очень уж стал надоедать, его просто-напросто выпороли. Тем дело и кончилось. Огородников пробыл у «крестного» еще некоторое время, а потом вдруг взял да и сбежал куда-то! Дали знать полиции, принялись искать беглеца, но все поиски оказались напрасными. Порешили, что «озорник» либо утонул, либо, заблудившись в лесу, был съеден волками, и, успокоившись на этом, забыли и думать про Огородникова. Забыл о нем и «крестный»… Последний был даже доволен случившимся…
Словом, все успокоились. Вдруг, года два спустя, Огородников был где-то найден и по этапу препровожден на родину. «Ах он шатун проклятый!» — возмутилось начальство и, выпоров его за побег, снова водворило на жительство к «крестному». В бегах мальчуган набаловался еще пуще; сверх того, он возмужал, окреп, и ладить с ним было уже не так легко, как прежде. Раз как-то «крестный» по старой привычке вздумал было поучить его уму-разуму, протянул было руку к хохлу, но Огородников так треснул его по руке, что старик дня два не мог поднять ее. Затем Огородников пошел в волостное правление и потребовал выдачи ему паспорта. Старики зашумели, загалдели, начали грозить новой поркой, но Огородников стоял на своем и наконец добился, что паспорт был ему выдан. «Пес с тобой! На, бери!..» — кричал старшина, передавая паспорт, а Огородников хоть бы слово… Свернул паспорт, запихал его за пазуху и, не простившись даже с «крестным», опять куда-то пропал.