Иван Молодой. "Власть полынная"

Тумасов Борис Евгеньевич

Протискиваясь сквозь толпу, лезла к помосту Борецкая, голову повойник прикрыл, шуба соболиная нараспашку. Под горячую руку боярыне подвернулся пьяненький мужичок, кинулся к Марфе, раскинув руки:

– Боярыня, голубица!

Марфа Исааковна ему в зубы двинула. Мужичок ойкнул, сгусток крови выплюнул.

– Во баба, огонь!
– только и промолвил.

Смеялась толпа, смеялись и на помосте. А Борецкая, разгорячённая, гневная, на вечевую степень поднялась, голос возвысила:

– Новгородцы, люд, зевы заткните, уймитесь!

И вече покорилось её властному

голосу, взмаху руки. Она стояла над всеми, волевая, властная. Одним словом, Борецкая, Посадница.

– Новгородцы, какие за Москву ратуют, хотите, чтоб вас, как баранов, стригли, тройным налогом обложили? В кабалу Москве подались? Лапотникам покорились?

Гнетущая тишина зависла над новгородским вечем. Даже слышно было, как, каркая, с колокольни сорвалась воронья стая. А голос Борецкой звучал:

– Мужи новгородские, люди вольные, ужели вы сами проситесь в холопы великих князей московских? Государь Иван Васильевич вас ровней не считает, эвон какого неумёху, сына своего Ивана Молодого, великим князем Московским нарёк и в Великий Новгород послом слал! Запамятовал, кто мы есть? Мы вольный город, вечевой. Нам вече и вольности наши лишь великий князь литовский и король польский Казимир сохранит, веру нашу не порушит! Казимира просить, Казимира!

Иван Лукинич на Марфу смотрел с восхищением.

– Ай да Марфа Исааковна, как взяла круто! За горло перехватила новгородцев!
– И тут же подал знак двум мужикам: - Пора листы выборочные раздавать! Кричите за короля!

По всей вечевой площади покатилось:

– Короля литовского хотим!

– Казимира просим!

Только изредка прорывалось:

– Государя московского!

– Литву! Литву!
– орали всё громче. Борецкая довольно отёрлась, вздохнула:

– Молодец Митька, порадел за вольный Новгород. Перекричали-таки Москву…

Выехав за Москву на Вологодскую дорогу, молодой великий князь Иван придержал коня и оглянулся. На Боровицком холме во всей красе высился зубчатый Кремль, его стены и башни, из-за которых выглядывали церкви и дворцы, терема бояр, какие поселились в Кремле.

Освещённый первыми лучами солнца, он не выглядел грозно. Иван помнил каждый уголок этого, как ему казалось, дряхлеющего укрепления, где местами камень крошился, подмываемый сточными водами, а в щели пробивалась сорная трава.

Молодой великий князь дал коню волю. Статный, тонконогий, с широкой грудью жеребец легко взял в рысь. Позади остались крестьянские избы, сосны, блеснула гладь озера. Воздух с утра был чистым, подобно роднику освежающему.

Ополченцев князь нагнал на марше. Вятичи шли отряд за отрядом со своими старшими. Завидев великого князя, кланялись, что-то говорили, но Иван не прислушивался.

Поскрипывая, тянулся гружёный обоз. И снова шли пермяки и вятичи. Наконец молодой князь нагнал дворянскую сотню. Они ехали по трое в ряд, все в кольчатых рубахах, в железных шлемах.

Саньку увидел в первой тройке, а впереди рослый ратник вёз червлёный стяг. Заметив князя, Санька выехал из строя.

– Здрав будь, великий князь. Воевод повидать едешь?

– Экий ты, Санька, непонятливый. Тебя увидеть

приехал. Теперь не скоро в Москву воротишься.

Они ехали стремя в стремя, продолжая переговариваться. Рослые, не скажешь, что пятнадцатое лето на свете живут.

Князь был без брони, в лёгком кафтане, поверх которого накинут опашень [22] , а голова непокрыта, волосы по плечам рассыпались.

Смотрит Иван на Саньку, а тот время от времени на товарищей по сотне поглядывает, потом снова на великого князя взгляд переводит. Говорит:

22

Опашень - старинная долгополая летняя одежда с короткими широкими рукавами.

– Из Вятки на Двину пойдём, воевода Борис Матвеевич Тютчев сказывал, так что в Москву не скоро ворочусь, ты прав. Да и не на прогулку выступили, не на блины к новгородцам званы. Новгород орешек крепкий.

– Это так, - согласился Иван, - по первой поездке запомнились ожерелья Великого Новгорода, его стены и башни. Думаю, не вскорости одолеем их.

Придержали коней. Передовой отряд, сверкая броней, выехал на возвышенность. С ним и воевода Слепец-Тютчев.

– Расстаёмся, Санька, удачи тебе. Перегнулся с коня, обнял друга. Санька вымолвил с надеждой:

– Может, в Новгороде свидимся?

– Нет, мне Москву от ордынцев беречь надобно.

Минул месяц, и с Ходынского поля разными дорогами началось выступление воинства государя московского. Первыми ушли передовые конные дворянские полки князя Холмского. На рысях провёл князь конницу. В головном полку везли стяг с ликом Спаса Нерукотворного.

Следом прошли полки второго воеводы - князя Стародубского. Фёдор Давыдович ехал на крупном коне, в кольчужной рубахе и воронёном шлеме. Ветер теребил его распушённую бороду.

Холмский и Стародубский повели полки на Русу. А вскоре выступили на Волок и Мету Стрига-Оболенский и татарский царевич Даньяр, а на Волоколамск уже изготовились полки самого Ивана Третьего с тем, чтобы оттуда начать наступление на Торжок.

С государевыми полками объединились и дружины братьев Ивана Васильевича. К ним присоединился князь Михаил Андреевич Верейский и Белозерский.

Вступило московское воинство на земли новгородские, пошли полки, уничтожая всё на своём пути. Жгли деревни, разоряли городки и угоняли в плен новгородский люд. Казнили непокорных, и летописцы сравнивали поход великих московских князей с Батыевым разорением.

Горели избы, и смрадный дым стлался над лесами и начавшими желтеть хлебными нивами. Били бубны, и гудели трубы. Московские полки шли покорять непокорный Новгород. Пыль из-под тысяч ног вилась столбом. Стонала и плакала Новгородская земля.

– Москва меч карающий над Новгородом занесла!
– говорил князь Холмский.
– И не будет новгородцам пощады!

Князья-воеводы ехали обочиной дороги в большой карете с лошадьми, запряжёнными цугом.

Князь Стародубский, второй воевода, слушал Холмского. Выглянув в оконце кареты, согласился: