Иван Молодой. "Власть полынная"
Шрифт:
И умолк, довольный собой.
Молчавший до того архиепископ Феофил заговорил тихо, но властно:
– Москва православию верна, а не потянет ли Казимир новгородцев к латинству?
Василий Селезнёв, явившийся на Совет господ от Людина конца, вскочил:
– Мы в вере нашей неотступны, и никто не посмеет склонить нас к латинству!
В палату архиепископского дворца тихо вошёл Дмитрий Борецкий. Расслышав слова Селезнёва, добавил:
– Коли вы, господа старейшины, под руку Литвы тянете, то надобно оговорить на вече, чтоб веру нашу православную не рушить и к латинству нас не принуждать.
Иван Лукинич снова голос возвысил:
– Господа старейшие, как я уразумел, вы к посольству в Литву клоните.
Пригладил бороду, на архиепископа глаза перевёл.
– После веча, что вече порешит!
– заорал Захарьин.
Вздрогнула Борецкая, к Селезнёву всем телом подалась:
– Голос дурной у Захарьина. Ну как крикуны за Москву пересилят?
– Новгородцев Москвой не запугаешь, у Новгорода сила, коли потребуется, мы сорок тыщ ратников выставим.
– То так, - кивнула Борецкая.
– Мой Дмитрий первым рать поведёт, коли Москва на нас ополчится. А грамоту договорную королю и великому князю Казимиру надобно отписать. Пусть её сочинит боярин Василий Селезнёв. И в ней будут такие слова, чтоб Новгородом правил наместник Казимира не латинской веры, а греческой. А ежели московский великий князь или сын его, Иван Молодой, на Новгород войной пойдут, великому князю литовскому и королю польскому должно на коня садиться и Новгород воевать.
И поднялась, властная, чуявшая за собой силу. Уходя, сказала:
– Ты, Иван Лукинич, на волю судьбы Новгород не пускай, ино волк ненасытный сожрёт… Волчонок почнёт, волк алчный проглотит и не подавится.
За бревенчатым забором близ городка Волоколамска, неподалёку от тех мест, где древние славяне перекатывали свои ладьи из реки в реку, князь Василий Волоколамский возвёл свои хоромы.
На его землях и лесных опушках селились смерды [19] . Они вырубали кустарники и деревья, выжигали их и на этих пустошах, сеяли жито. Зерном они платили дань за использованную землю, а в лесах бортничали и от добытого мёда десятую часть тоже отдавали князю.
19
Смерд - земледелец, крестьянин-общинник на Руси.
Сын князя Борис Васильевич Волоколамский хоть и владел огромными богатствами и не ведал границ земельным владениям, но пуще всего чтил богомолье. Все места, где селились отшельники и основывались их скиты, князь навещал, а ближайший Волоколамский монастырь посещал каждый месяц. Вкладами наделял монашескую братию, а хлеба и крупы для монастыря не жалел, приговаривая: «Помолитесь за здравие моё».
И молились монахи, просили даровать князю здоровье и благоденствие.
Наведывались в обитель и волоколамские бояре, давали на приход от щедрот своих.
Побывала в монастыре и новгородская боярыня Борецкая. Наслышалась о святости старца Иосифа, избранного монахами архимандритом. Неделю молилась Марфа и, оставив Иосифу богатый дар, укатила. О чём молилась она в своей гостиничной келье? Может, просила Божьей помощи от врага новгородцев - великого
Далеко разнёсся слух о святом Иосифе Волоцком, говорили, как ходил он в далёкие земли, за моря. Побывал у преподобного Пафнутия Боровского в учениках и по его правде ввёл житие в Волоколамском монастыре.
Наслушавшись тех рассказов, князь Борис как-то после исповеди сказал Иосифу:
– Владыка, ты Господу служишь и заповедями его живёшь. Вот и подумал я, грешник: человек нагим рождается и уходит в мир иной, ничего не взяв с собой. Прими же, владыка Иосиф, земли мои, богатство моё на святые дела, на обитель. Хочу я, преподобный Иосиф, Богу послужить остаток дней своих. Постриг принять…
А за Волгой иными Божьими заповедями жил преподобный старец Нил Сорский из богатого рода Майковых.
Начал он жизнь свою в Кирилловской обители под строгим и мудрым взглядом старца Паисия Ярославова. По научению его отправился Нил к святым местам Востока, жил на святой Афонской горе и в монастырях Константинополя.
Возвратившись на Русь, срубил Нил близ Белоозера келью и стал говорить ученикам о грешной жизни в монастыре, где едят не от трудов праведных, в неге и роскоши пребывают. А надлежит Богу служить, не покидая скита, и тело утомлять каждодневно постом…
Как-то молодой князь Иван, повстречав митрополита Филиппа, спросил:
– Владыка, в проповедях Иосифа и поучениях Нила где истина?
Пожевав бескровными губами, митрополит ответил:
– Сын мой, ты задал библейский вопрос: в чём истина? И я отвечу тебе: оба старца пекутся о благодати земли русской…
В дальний монастырь, что на ополье, где, по слухам, в последний год ютился блаженный Михайло Клопский, Марфа добиралась в мягком возке. Пока ехала, покачиваясь на ухабах, всё думала: вот навестила праведника Иосифа, аж за многие версты ездила в монастырь Волоколамский, а что толку? Не сыскала там успокоения душевного. Ещё больше огорчилась. А так надеялась, что старец секрет ей откроет, в чём спасение Новгорода и её, Марфы Борецкой!
Обо всём говорил Иосиф, а о главном умолчал.
И теперь, отправляясь на ополье в монастырь, она надеялась, что блаженный Михайло душу ей поврачует.
У ворот монастыря сошла с возка, кинула ездовому:
– Ворочайся домой, не надобен ты мне. Пешком доберусь.
И уже вслед проворчала:
– В святые места паломники за тыщи вёрст хаживали.
Церковь бревенчатая, низкая, у самых монастырских ворот. Вошла Марфа, осмотрелась. У стены несколько монахов скучились. В стороне крестьянская семья на богомолье пришла. Встала боярыня у самого амвона, перекрестилась, отбила несколько поклонов.
Воздух в церковке тяжёлый, спёртый. Старенький поп тихим, дрожащим голоском читал молитву торопливо, неразборчиво. Марфа разглядела блаженного в темноте храма. Он звенел веригами и жёг Борецкую взглядом.
Подошла Марфа, поцеловала его мосластую грязную руку и протянула узелок.
– Михайлушко, страстотерпец, гостинчик тебе привезла, шанежек горячих. Поешь, родимый, насыться да судьбу мою разгляди.
Блаженный узелок взял, долго жевал беззубым ртом шанежку, причмокивал, иногда звенел веригами, а Борецкая ждала, переминаясь с ноги на ногу.