Иван, Кощеев сын
Шрифт:
А отчим Кондраций осторожно мешки мужицкие взял своими холёными пальцами и в Горшеню их кинул.
— И дрянь эту, — говорит, — забирайте!
Только арестанты — не те ребята оказались, которые в расплохе долго прозябают. Горшеня, как к сидору своему прикоснулся — будто новую надежду приобрёл.
— Постойте, — говорит он уже из дверей и на пыточный инструментарий взглядом указывает, — а анттракционы когда ж?
— Завтра будут, — ехидничает отец Кондраций. — Извольте обождать.
— Эх, — нарочито вздыхает Горшеня. —
20. Весточка
Вернулись друзья в камеру, тюремщику ручкой сделали. На каменном столе уже поздний ужин стоит — щи-голыши, вода да две хлебные корки. Озаботились!
Иван миску взял, корку в щах размочил, — съел с остервенением. Горшеня пару ложек хлебнул, водой запил, потом отлез на койку и принялся свой кусок хлеба обсасывать.
— Чтой-то ты весел будто, — говорит Иван с поддёвом. — Никак опять надеешься отбрехаться от этих мошенников?
— Да нет, Вань, — отвечает Горшеня, — не надеюсь. Наоборот тебе скажу: с Человечьим царством мы с тобой просчиталися. Здеся тебе не змей Горыныч, здеся большей серьёзности явление. Люди — они живяком не выпустят, они того… учёностью доймут. А весел я оттого, что уныние — мой первейший враг, Ваня. Пока я унынию не сдался, никто меня за копчик не ущипнёт. И потом, в весёлом состоянии духа мысль скорее движется. А для мужика мысль — главный союзник. В таком вот, Ваня, масштабе.
Доел, рот ладонью обтёр, полез в мешок, вшей разгрёб и вынул кисет свой заветный. Видно, решил в такой безвыходной ситуации закурить. Подошёл к окну, повозился с табачком да вдруг как крякнет:
— Вот ведь зверь баба!
— Кто? — вздрогнул Иван.
— Да нянька твоя, — поясняет, — Яга Васильевна! Не знаю, чего она там такого наколдовала, только мне с тех самых пор курить так и не хочется! Как отшибло!
— Тьфу ты! — упрекает Иван. — Я тут о важном думаю, а он про курево треплется!
— Об чём же ты об важном думаешь? — спрашивает Горшеня.
Иван на дверной глазок покосился, спиной к нему встал — загородил на всякий случай. Потом достал из кармана белое семечко — размером с ноготь.
— Вот смотри, — шепчет. — Подлунниково семя, ядовитая штуковина. Кто съест — тот умрёт сразу. Третий папин подарочек.
— Хороший у тебя папа, видать, — кивает Горшеня, — добрый и щедрый. И что? Ты это семечко сглотнуть, что ли, хочешь?
Иван ладонь в кулак сграбил, кулак тот за спину убрал — видит, что Горшене такая затея не по душе. Молчал долго, губу закусывал, наконец говорит:
— Да. Решился я, Горшеня. В таком поступке смысл есть.
— И какой же такой смысл?
— А такой, Горшеня, резонный смысл. Смотри: коли я бессмертный, то я быстро обернусь — найду в Мёртвом царстве чёрта, разузнаю всю подноготную, да и обратно в камеру. Прямиком к казни поспею.
Горшеня ладонями по ногам прихлопнул, сплюнул в сторону
— Вот те хрящ, вот те мочало — начинай сказку сначала! А ежели ты не бессмертный?
— Ежели не бессмертный… — затосковал Иван. — Стало быть, не о чем и разговаривать, считай, проиграна жизнь моя. Значит, и не стоит оно…
— Хорош тетерев! — Горшеня подбитой ногой взбрыкнул, поднялся, ходить стал. Торопится, видите ли, в Мёртвое царство! Припекло его! Видали?! А коли не бессмертный ты, а наших кровей? Кто ж тебя из того царства за просто так отпустит?
Иван голову понурил, рукой лоб подпёр, а Горшеня пар выпустил, заговорил конструктивно.
— В Мертвое царство, брат, с кондачка не суются. Хоть бы разведку сперва произвести, зонт какой-нибудь запустить. Ты ж ведь не ломоть откушенный, ты целого живого мира сочный кусок, Ваня! Сознаёшь ты это или нет, когда такие вот прогнозы намечаешь? Неужто ты, Иван, не понимаешь, что к твоей жизни сейчас ещё как минимум одна прилеплена! Ну помрёшь ты, отрешишься от нашей стези, а отец твой бессмертный так и будет чахнуть в вечном своём нездоровье? Так и будет ждать тебя до скончания света? А мать твоя? А ещё девица та, Надежда Семионовна — она что?
— А что она? — встрепенулся Иван и краской пошёл. — При чём тут она?
— А всё при том же! — отвечает Горшеня. — Разве ж я не вижу, что ты уже одним боком к её судьбе привязался. А ещё раз увидишь её — и другой бок в оборот пойдёт. Это, брат, и близорукому видно.
Иван вновь схватил голову руками, упёрся локтями в колени, сидит в позе мыслителя, только не мыслит, а бессмысленно пошатывается. Борьба у него внутри идёт такая, что снаружи аж воздух хрустит. А Горшеня всё знай себе дров в это кострище подкидывает:
— Ладно бы, если односторонняя симпатия, а ежели и она рельс в твою сторону прокладывает? А? А ты, оболтус, со смертью опыты ставить собрался, в её царство билеты заказываешь! Как же можно вот так, ни о ком не подумав!.. Я уж не говорю о том, что ты обо мне вовсе не подумал.
— О тебе, Горшеня, я как раз перво-наперво подумал, — оживился Иван, головой замотал. — Ты вот гляди, что получается: все обвинения инквизиторские свалишь на меня — тебя и отпустят. С покойника какой спрос! Верно? К тому ж, Горшенюшко, друг ты мой, то ведь натуральная правда: ты здесь ни при чём, ты из-за меня в историю попал.
— Ну вот что, Ваня, — встаёт Горшеня, — ты эту агитацию брось, мы люди тёртые, не греют нас слова тёплые. Во-первых, коли я на тебя свалю, они меня не менее двух раз казнят — за себя и за тебя. А во-вторых, голова в человеке — штучный товар, бросаться ею не след! Голову на другое применить можно. А поскольку у наших голов есть ещё десять часов чистого времени, то надо его не тратить на нытьё да самоедство, а подумать хорошенечко, как мы нонешнюю ситуацию изменить можем, не выходя из этой самой камеры.