Иван, Кощеев сын

Арбенин Константин Юрьевич

— Какие? Да никаких, кажись, — кумекает Горшеня. — Это я так, не ради отказательства, а в довершение правды.

— Значит, нет доказательств?

— Выходит, что нет.

Отошёл допросчик от Горшени, к Ивану приблизился, снова его разглядывать стал. А Горшеня тем временем оглянулся на стрельцов, что его под бока подпирали, выбрал рожу подобрее да и шепчет ему доверительно:

— Этот приёмчик мы знаем, — таким, стало быть, макаром дело построено: злой инквизитор и добрый инквизитор.

Этот дуплет мы ещё в испанском плену проходили, прорвёмся…

Инквизитор походил ещё кругами возле Ивана, да всё молчком-молчком, будто обоим арестантам дополнительный шанс давал, потом подплыл к столу и показывает пальцем на Горшенин мешок.

— А здесь что? — спрашивает со скрытым ехидством.

— Имущество наше, — говорит Горшеня, своему мешку улыбаясь. — Скарб.

— Что внутри?

Тут Горшеня понял, к чему допросчик клонит, и принялся с ходу ему подыгрывать. Порядочность свою, как давеча перед таможней, испытывать не стал, сразу перешёл к манёврам.

— Гостинцы, — говорит, — ваше затемнённость. Специально вам в подарок несли.

Отчим Кондраций даже смутился такой быстрой понятливости.

— Что за гостинцы?

— Блохи, ваша затемнённость, — объясняет Горшеня с пристрастием. — Особенной крупности особи, королевский сорт «экстра». В пищу непригодны, но зато очень для почтовой службы ценны.

Опять переглянулись инквизиторы — один сомнение выразил, а другой решимостью поборол. Допросчик тюремщику знак подал: развязать мешок. Тот долго пыхтел самым тяжким пыхом, еле-еле распустил узел.

— Ну что там? — дёргает подбородком отец Панкраций.

Тюремщик глянул в мешок и, ничуть не смутившись, рапортует:

— Вша, ваше святейшество! Небывалых аномалистических размерусов! Количественному подсчёту с глазу на глаз не поддаётся!

Инквизитор сам в мешок лезть не стал, поморщился. Двумя пальцами пощупал через мешковину, да тут же руку назад воротил — брезгует. Горшеня тоже в мешок заглянул и говорит с сожалением:

— Виноват, ваша затемнённость, блохи все закончились. Вшами не возьмёте ли?

Отец Панкраций плюнул на пол — добавил сырости.

— Каким путём сии насекомые добыты? — спрашивает отчим Кондраций. — Посредством колдовства или через науку?

— Такысь… — замешкался Горшеня. — Какое ж тут колдовство, какая наука! Вши — они безо всякого происхождения, ваше затемнённость, они, кажись, от грязи берутся.

— Такие большие — и от грязи? — фискалит допросчик.

— Так точно, ваша затемнённость, большие — от большой грязи. Королевский сорт, ваша затемнённость.

— Записывайте, — устало велит инквизитор, — в чудеса не верят; позволяют намёки антикоролевского подтекста, при себе имеют мешок, полный

вшей неизвестного субтропического происхождения. Резюментуум: налицо явный артефакт попытки государственного переворота с целью свержения законной власти посредством… посредством…

— Посредством вшей, — подсказывает Горшеня.

Все ну на него цыкать — и стрельцы, и тюремщик, и даже Иван! Не мешай, дескать, работе мыслительной! А Горшеня только моргает.

— …посредством… — тужится инквизитор, — посредством сговора с нечистой силой, представленной в лице неуправляемой вшейной массы.

Горшеня аж ладошками хлопнул!

— Лихо! — говорит. — Жаль, ваша затемнённость, шапки на мне нет, а то бы снял её пред такими вашими ораториями! На всякий случай: примите моё мужицкое восхищение без дополнительных жестов.

Инквизиторы оба смолчали — надоело им на такую мелкую сошку гнев свой благородный расходовать. Отец Панкраций сел на своё затемнённое место, пошуршал бумагами, нагоняя страху, с коллегой пошептался.

— Так вот, — говорит, — протокол мы соблюли в лучшем виде, обвинение состряпали неопровержимое. Благодарствуйте… Теперь что касается официальных процедур.

— Оп! — поворачивается Горшеня к тюремщику. — Стало быть, эти все — неофициальные были?

Тут уж стрельцы не выдержали и, не сговариваясь, одновременно ему под дых вмазали — один кулаком, другой топорищем. Горшеня осел на каменные плиты и угомонился на время. Отец Панкраций кивком капюшона похвалу стрельцам отвесил, сам речь свою продолжает:

— Внимательно слушайте, мерзавцы, повторять не буду. Так вот. Завтра в честь венчания его величества короля Фомиана Первого Уверенного с девицею Фёклоидой Прекрасной на центральной площади столицы состоится праздник с обширной зрелищной программой в виде шествий, фейерверков и торжественно-показательной казни. Поняли, чем это для вас пахнет, охламоны? А ну-ка встаньте в рост!

Стрельцы Горшеню к Ивану прислонили, подпёрли их с двух сторон топориками — изобразили стойку «смирно». Инквизиторы тоже встали — подчеркнули позами важность момента.

— Святой инквизицией, — говорит отчим Кондраций, — именно вам оказана честь быть казнёнными в ходе вышеозначенных торжеств. Понятно?

Кивнули Иван с Горшеней. Второй ещё какую-нибудь шутку хотел отвесить по поводу оказанной чести, да только не по себе ему стало, будто дохнуло на него замогильным сквознячком. И у Ивана схожие ощущения. Застали-таки инквизиторы их врасплох под конец. И дабы закрепить эту свою победку, фыркают на пленников, в монокли смотрят из-под капюшонов.

— В камеру их, — приказывает отец Панкраций. — Пусть в порядок себя приведут!