Иван Иванович - бывалый сапер
Шрифт:
Капитан без нужды переставил с места на место самодельную коптилку из сплющенной снарядной гильзы и заговорил хриплым, каким-то надтреснутым голосом:
— Белых и Кравчук задание выполнили. Все, что требовалось, разведали. Сведения доложены командованию… Оба они сейчас в медсанбате. Белых в тяжелом состоянии, и к нему меня не допустили. Едва уговорил медиков, чтобы с Кравчуком повидаться…
Очеретяный свернул тоненькую цигарку и, не закурив ее, положил на край консервной банки, служившей пепельницей.
— Говорил я с Кравчуком…
И все же немцы заподозрили неладное, открыли минометный огонь. Белых распахало ногу. А Кравчуку мелкие осколки рассекли лоб, повредили веки…
— Эх, судьба! Все вкось да поперек! — с горечью сказал кто-то.
— Спрятались в какой-то канаве, перевязали раны…
— Ослеп Петька? — упавшим голосом спросил Иванов.
— Ничего страшного нет, — успокоил капитан и, чуть помедлив, добавил: — Медики заверили, что видеть будет.
Все мы облегченно вздохнули. Лишь бы не ослеп, вот что важно.
— Весь вчерашний день просидели они в канаве. Под палящим солнцем, без воды… — слова будто застревали у капитана в горле. — Чуть стемнело, Кравчук взвалил на спину товарища, взял оружие… Белых как зрячий указывал дорогу… Где-то на полпути к своим выручили разведчики.
Капитан умолк и взял свою цигарку.
Не говоря ни слова, все по одному вышли мы из землянки.
На сердце у меня было тяжело. Я представил себе покоробившиеся от засохшей крови бинты, сделанные наспех повязки. Представил, как стонал и впадал в беспамятство Белых, как, ничего не видя перед собой, тащил товарища Петя Кравчук, тащил, стиснув зубы, чтобы не заплакать от бессильной злости; как он лежал, тяжело дыша, прижавшись окровавленным лицом к земле…
Ну что еще сказать? Белых долго лечился в тыловом госпитале. Воевать ему больше не пришлось — списали по чистой. А Кравчук вскоре вернулся в нашу роту.
ЗУБЫ ДРАКОНА
Пришел и на нашу улицу праздник. Что ни день, то радостные сообщения Советского Информбюро. Освобожден Вильнюс. Фашистов вытурили из Паневежиса, вышибли из Шауляя…
За каких-то полтора месяца мы прошли на запад от Витебска четыреста — подумать только! — четыреста километров. Впереди лежала Восточная Пруссия.
В боях поредели полки, техника нуждалась в ремонте… К схватке в Германии требовалось основательно подготовиться.
Многие части отвели в ближний тыл на переформировку. Отвели и нас.
Началась учеба пополнения. Учебы не за партами, а на берегу лесного озера. И
И вот как-то рано утром подходит ко мне старшина Пащенко.
— Товарищ Иванченко, — говорит, — будь другом выручи: поезжай вместо меня на склад за имуществом. Иванова с собой возьми. Сам бы съездил, но зубы ужасно разболелись. Смотри, как щеку разнесло…
Получили мы с Ивановым взрывчатку, батареи для миноискателей, еще кое-какую мелочь. Возвращались в роту не по большаку, а кружным путем, проселками. Пусть на несколько километров дальше, зато спокойнее Очень уж часто наведываются «юнкерсы» на переправу, и ни к чему судьбу зря испытывать.
Заморосил нудный осенний дождь. Иванов натянул на голову трофейную с коричнево-зелеными маскировочными разводами плащ-палатку. Накинул на себя плащ-палатку и я.
Миновали небольшой ельник. Сразу за ним кладбище немецких солдат. На березовых крестах каски с рваными отверстиями, вмятинами от пуль и осколков. По-видимому, где-то неподалеку был полевой госпиталь, потому что ряды крестов с касками тянулись сколько глаз глянет.
Я не удержался, соскочил с повозки. Переходил от могилы к могиле, читал надписи.
Ульрих Баумер. Клаус Фойерманн. Вилли Келлер…
Вспомнился обер-ефрейтор Отто Шульц, его слова к однополчанам осенью сорок третьего: «Почему и зачем мы воюем с Россией? Голод, холод, вой сирен, разруху принесла эта война Германии!.. Нет семьи, где бы не оплакивали покойников… Опомнитесь, пока не поздно!..»
Эти вот не опомнились. И теперь здесь, под могильными холмиками.
Сам не знаю почему, но мне стало грустно.
…Повозка простучала железными шинами по бревенчатому настилу мостика, и мы очутились в узком проходе между озерами.
Озер в Литве великое множество. Во фронтовой газете писали, что их свыше трех тысяч. Поэтому Литву и называют Землей голубых озер.
У перекрестка высоченный крест с распятием. У основания креста засохшие цветы. Чуть поодаль указатель: «Хозяйство Очеретяного».
На пригорке показался ветряк (немало их в тех краях), за ним остроконечная крыша хутора Кальвяй. Там стояла наша рота.
Иванов обрадованно сказал:
— Считай, приехали!
Кони, почуяв знакомую конюшню, ускорили шаг.
Хутор Кальвяй самый обычный, каких много видел я в Литве. Крытый дранкой деревянный дом. Резное крыльцо, резные ставни и наличники придавали ему нарядный вид. Рига. Хлев. Клеть для зерна…
Хозяйствовали на хуторе Антанас Паскачимас, худой, с нездоровым желтым лицом старик, и его жена, тихая, кругленькая тетушка Мария.
Сам Паскачимас довольно хорошо говорил по-русски. Научился в царской армии, где служил в первую мировую войну. Немало лет прошло с тех пор, а старый солдат помнил своего бравого фельдфебеля, его требование: «Грудь колесом, губами не шевелить, слюны не глотать».