ИВАН БОРОДУЛИН

разведка

Дело было рискованным и трудным.

Пятеро разведчиков, отобранных командованием фронта, — в их числе оказался и я, — откровенно говоря, мало рассчитывали на то, чтобы остаться в живых. Но война есть война.

Двое суток самолет авиации фронта искал в районах, прилегавших к Штеттину, подходящее место для выбро­ски пяти парашютистов, сидевших в его чреве, но всякий раз возвращался на свой аэродром. Нервы наши измота­лись до предела.

Когда, наконец, в один из полетов — со счету мы уже сбились — в кабине загорелся

сигнал «Приготовиться к прыжку», сразу все стало на свои места, вернулось хладнокровие, бодрость, поднялось настроение.

Гляжу на Мишку Петрова — с этим белокурым бело­русским пареньком я сошелся и подружился за два дня

238

больше, чем с другими ребятами,— он спокоен и лишь чуточку бледен.

Вот в дверях, ведущих в пилотскую кабину, появился молодой штурман самолета. Он смотрит ободряюще, ве­село, потом молча кивает на люк.

В полу открывается темный провал. Мы встаем друг другу в затылок, зацепляя за трос вытяжные шнуры па­рашюта. Самолет кренится в вираже, мы валимся в кучу, быстро поднимаемся и видим на табло сигнал: «Пошел!»

Первым, сложившись в комок, прыгает Миша Петров, за ним еще двое — Григорий и Владимир. Я — четвертый. Шагаю в люк, и будто бы с плеч сваливается многопу­довый груз. Невесомость длится несколько мгновений. Затем рывок. Над головой — купол парашюта, и я, чуть-чуть покачиваясь, глубоко вдыхаю приятный, вкусный, свежий утренний воздух, какого не бывает на земле. Вни­зу все скрыто густым предрассветным туманом. Кругом не вижу ни одного парашюта — или ребят отнесло, или они успели приземлиться.

Я уже сдвинул и вытянул ноги, чтобы по всем прави­лам встретить удар о землю, но, присмотревшись, похо­лодел. К месту, куда несло меня, подбегали немцы. Тя­ну руку к кобуре, но в это мгновение следует удар, па­рашют

1

волочит меня по траве.

Проходит еще несколько секунд, и я лежу у ног нем­цев, освобожденный от парашюта и пистолета. Мою пра­вую руку больно придавил к земле чей-то кованый са­пог. В глаза уставились черные зрачки автоматов.

Лихорадочно соображаю, как поступить, что делать. Решаю держаться по возможности достойнее, не пока­зывать испуга, слабости.

Прежде чем раздался окрик: «Встать!»—я уже под­готовил себя к самому худшему.

239

Встаю. Меня окружает большая группа немецких солдат. На некоторых лицах — любопытство, но боль­шинство смотрит равнодушно, безучастно, без враж­дебности. Понимаю, что меня схватили немецкие солда­ты-фронтовики. Понюхавшие пороха, испытавшие силу русских и уставшие от войны, эти немцы потихоньку из­лечивались от гитлеровского фанатизма и уже иначе от­носились к русским военнопленным.

Эту перемену почувствовал и я. Меня не били, не ос­корбляли. Офицер с погонами обер-лейтенанта движе­нием руки указал мне направление, в котором, как я пра­вильно догадался, надо было идти. Двое солдат, взяв автоматы на грудь, следовали по бокам и чуть сзади. Замыкал группу офицер.

Глаза мне не завязали, и я озирался по сторонам, на­деясь заметить какие-нибудь

следы моих товарищей. Что

ч

с ними? Ускользнули или, как и я, попали в лапы гит­леровцев. Однако поле с небольшими холмами, кусты и редкие березы ничего не сказали.

Меня привели к большому дому на краю деревни. У входа, где стоял часовой, конвоиры остановили меня, а обер-лейтенант скрылся в дверях.

Я огляделся. Неподалеку стояло несколько броне­транспортеров, покрытых зелено-коричневым камуфля­жем; во дворе, у сарая сверкали лаком две легковые автомашины марки «оппель-адмирал». Метрах в четы­рехстах от дома вдоль дороги, уходящей на запад, вид­нелись стволы зенитных орудий.

Шнырявшие мимо немцы — вестовые или связные — не обращали на меня никакого внимания. Никто не за­дал вопроса и моим «телохранителям».

В штаб меня повел офицер. Конвоиры остались на месте. В просторной комнате, куда мы вошли, за столом

240

сидел немецкий полковник. Подняв голову от бумаг, ом долго изучал меня взглядом, потом сказал по-русски: — Садитесь!

Обер-лейтенант пододвинул стул.

Я ожидал, что от меня потребуют ответа на обычные в таких случаях вопросы: «Какова цель задания?», «Кто послал?» И так далее. Но полковник заговорил совсем о другом. Его не интересуют, сказал он, военные сведе­ния о русских — ему известно все, что нужно знать, он может либо расстрелять меня, либо отпустить. Но так как о русском парашютисте стало известно «абверу», то меня немедленно отправят в Штеттин. Потом полковник спро­сил, когда, по моему предположению, русские возьмут Штеттин. Я продолжал молчать.

Полковник перевел взгляд на обер-лейтенанта, и тот вывел меня из комнаты.

У крыльца уже стояла крытая черным брезентом ма­шина. Новые конвоиры были молчаливы, как и первые, только эти отобрали у меня махорку, оставленную при первом обыске.

Минут через пятнадцать «черный ворон» вкатился в большой город. Это был Штеттин. Улицы его на пер­вый взгляд казались вымершими, но только на первый взгляд. На самом деле город дышал кипучей военной жизньк). То здесь, то там можно было увидеть танк, са­моходное орудие, полевую кухню, подразделение сол­дат, илйай^''

Через створчатые каменные ворота въехали во двор, довольно широкий и мрачный, потому что со всех сто­рон его замыкали серые стены домов с облупившейся штукатуркой.

Машина остановилась, и тут конвоиров словно под­менили — шквалом посыпались толчки, подзатыльники

* ' 241

и грубая брань. Пинками меня прогнали по какому-то коридору, лязгнула железная дверь, и я оказался в тем­ном и сыром подвале, без единого окна. Свет проникал через маленькие, словно пулевые, отверстия в двери. Ни нар, ни табуретки. Только голые стены и холодный бетонный пол. Полосатый полумрак, отвратительные, в какой-то слизи пол и стены камеры, ссадины и тупая боль во всем теле действовали угнетающе. Я присел на корточки и несколько минут, как говорится, приходил в себя.