ИВАН БОРОДУЛИН

разведка

В январе 1942 года группа разведчиков, в которую вошел и я, получила задание командования — найти сравнительно безопасный проход в Ленинград. Мы сде­лали это и даже сумели глухими лесными тропами про­вести два обоза с продовольствием. Затем и эти тропы были блокированы гитлеровцами. Единственным свободным путем в город осталось замерзшее Ладож­ское озеро, но этот путь был очень опасным и тя­желым. Опасным потому, что фашистские самолеты все светлое время суток дежурили над Ладогой и уничтожа­ли все живое. А тяжелым потому, что за ночь надо было пробежать на лыжах примерно девяносто километров.

Дважды мы благополучно пробирались по озеру в Ленинград, выполняя специальное поручение, но в тре­тий раз не повезло.

Когда до кромки леса на берегу оставалось километ­ров двадцать, нашу группу застал рассвет. Фашистские самолеты не замедлили явиться и с бреющего полета открыли пулеметный огонь. Трое разведчиков были убиты наповал, я ранен в левое бедро, а пятый, Николай Егоров, получил пулю в руку.

Обстрелявшие нас самолеты проносились над самым льдом, чуть не задевая лыжами снег. Решив, видимо, что мы мертвы, один из летчиков дал еще очередь, и само­леты убрались,

И

Коля Егоров, перехватив руку бинтом, встал на лыжи и пытался помочь мне. Однако через несколько десят­ков метров мы убедились, что так погибнем оба. Я упро­сил его бежать без меня, и Николай, отталкиваясь одной палкой, заспешил к спасительному лесу. Я долго глядел ему вслед. От берега до расположения наших частей был еще час нормальной ходьбы на лыжах. Но Николай бе­жал раненым. Стало быть, ждать помощи прежде, чем наступит темнота, было нечего.

Как мог, я перевязал ногу и остался лежать на льду, в белой тишине, безучастный ко всему на свете. Лежал долго, отморозил пальцы на руках и ногах, потерял мно­го крови, а потом и сознание.

Только в полевом госпитале узнал, что меня подо­брал на ладожском льду санитарный самолет У-2, кото­рый, между прочим, пилотировала девушка. Я долго расспрашивал медиков, пытаясь узнать фамилии тех, кто спас мне жизнь, но так ничего и не выяснил. Не знаю этого и до сих пор.

В госпитале мне сделали первичную обработку раны, а лечить и выздоравливать отправили в город Вытегру. Там я проскучал до конца марта.

И вот я уже в поезде, идущем на Север, в Кандалак­шу. В кармане гимнастерки — направление в 10-ю гвар­дейскую стрелковую дивизию, которая стоит где-то у неведомой мне речки под названием Западная Лица.

В теплушке тепло и даже уютно. Убаюкивающе сту­чат колеса. Я лежу на верхних нарах у небольшого окош­ка и считаю, что мне повезло — могу видеть все, что проплывает за стенкой вагона. Впрочем, другие тоже не скучают. Как всегда в солдатской среде, и тут на­шелся свой вагонный Теркин, солдат лет тридцати. Он сидит у печки-буржуйки, накинув на плечи новенькую

27

шинель, и, польщенный общим вниманием, довольно занятно рассказывает бывальщины из своей жизни.

Так, с побасенками, веселыми и грустными рассказа­ми, с тихими воспоминаниями о былой мирной жизни прошло три спокойных дня дороги. После Беломорска к нам в провожатые подрядились гитлеровские летчики. Своими боками мы основательно ощущали

мастерство машиниста, уводившего поезд из-под бомб: то в неве­сомости летели с нар куда-то вперед, то валились с ног в обратную сторону, больно ударяясь о стенки вагона, Впрочем, до нас, видимо, не все «увертывались»: из сво­его окошка я видел у полотна дороги разбитые и обго­ревшие остовы вагонов, покоробившиеся цистерны, изогнутые рельсы.

На станцию Лоухи мы прибыли через полчаса после того, как тут побывали вражеские самолеты. Собствен­но, станции не было. Были груды битого кирпича и ка­кие-то немыслимые конструкции из черного обгорев­шего дерева. Землю — и ту перепахали взрывы. Глядя на эту картину, помрачнели даже самые бывалые и не­унывающие солдаты.

— Выгружайсь! — пронеслась по вагонам команда, и через несколько минут мы уже построились в колонну.

Выяснилось, что станционные пути до самых выход­ных стрелок разрушены, на ремонт нужно время, и командование эшелона решило не рисковать людьми, если налет повторится.

Мы ушли километра за три от станции и расположи­лись в лесу.

Только в сумерках, когда наступила относительная ночь, наш эшелон тронулся и к утру благополучно при­был в Кандалакшу, где мне предстояло пройти обяза­тельный карантин, прежде чем ехать в часть.

Служба в резервном батальоне, находящемся на ка­рантинном положении, полностью соответствовала из­вестной поговорке «Солдат спит, а служба идет». Ника­ких особых забот у нас не было, и однажды, получив разрешение комбата, я с группой ребят из батальона побывал на высоте близ Кандалакши, где погиб наш со­ветский дирижабль. Это, пожалуй, единственное, что запомнилось мне в Кондалакше, если не считать, конеч­но, трагикомической истории с тулупом.

Выписываясь из госпиталя, я по вещевому аттестату получил новенький армейского покроя бушлат. Но весна 1942 года в Заполярье была на редкость сырой и холод­ной. В мае сыпало колючим снегом, и я немилосердно мерз. Не долго думая, я променял свой щегольский бушлат на длинную черную шубу. Пока стояли холода, мне было тепло и удобно — шубы хватало и подстелить, и укрыться. Но вот засветило солнце, установились пого­жие дни, и мой спасительный тулуп стал мукой. Мало того, что я в нем потел как мышь, — меня то и дело поднимали на смех.

Однажды при построении, как я ни прятался, мое злосчастное одеяние увидал комбат. Он вызвал старши­ну и приказал найти замену тулупу. Под общий хохот солдат, соскучившихся по развлечениям, я отдал свою роскошную шубу и получил взамен потертую, бывшую в употреблении, шинель.

Вскоре я выехал к месту назначения, на фронт.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В ДЕСЯТОЙ ГВАРДЕЙСКОЙ

Вместе с большой группой солдат и офицеров я вы­шел из вагона на станции Кола и пешком отправился в Мурманск. Добравшись до района Лыжной базы, мы свернули в сопки и сидели там почти до самого вечера, потому что город бомбили. Мы видели, как кружат над Мурманском самолеты, слышали разрывы бомб, но не хотели и не имели права лезть в это пекло.