ИВАН БОРОДУЛИН

разведка

Тетка, у которой я квартировал, только что проводи­ла в армию мужа и, рыдая, ходила по квартире, не зная, за что приняться. Я пробовал успокоить ее, говорил что-то, но, видно, совсем не те слова, потому что тетка пла­кала еще пуще.

Прошло несколько дней. Наш институт готовился к эвакуации, а студентов мобилизовали на строительство оборонительных рубежей.

В один из июльских дней на грузовиках мы выехали на московскую автостраду, не доезжая Новгорода свер­нули на проселок и через некоторое время остановились в лесу. В ту же ночь начали работать.

Пилили лес, рыли траншеи и ладили бревенчатые накаты. Старались изо всех сил, хотя, по совести говоря, никто из нас тогда не верил в пользу этой работы. Никто не верил, что немцы смогут пройти так далеко. Мы считали, что Красная Ар­мия вот-вот соберется с силами и начнет наступать до самого Берлина без передыху. А все эти траншеи и нака­ты так, больше с перепугу, делаются.

Но день за днем мы постепенно вылечивались от на­ивности и мальчишества. Сводки с фронта были невесе­лыми— наши войска оставляли один город за другим,

и

хоть «после ожесточенных боев», хоть «нанося против­нику тяжелые потери», но оставляли.

Мы читали, что фашисты зверствуют, расправляются с мирными гражданами, не успевшими уйти на восток, а потом сами увидели беженцев, наших советских лю­дей, в изнеможении бредущих по дорогам со своими пожитками.

Наконец работы на оборонительном рубеже были за­кончены, и студентов строительное начальство отправило по домам, но теперь уж в пешем порядке, снабдив небогатым дорожным пайком.

К тому времени Ленинград оказался в блокаде, и мы с Володькой решили пробираться в Петрозаводск, куда, как я знал, эвакуировались тетка и младшая сестренка.

. Однажды, когда мы с Пантелеевым остановились на привал, из лесу настороженно вышел высокий блондини­стый парень, ну прямо-таки Геркулес. Увидя нас, гигант осведомился:

— Вы кто?

— А ты кто?

— Власов Сергей,— парень сбросил котомку и при­сел.— От немца драпаем. И стадо угоняем. Колхозники мы. Почитай, верст триста отмахали.

Так я познакомился с человеком, который потом стал моим боевым товарищем по разведке и с которым мы не один год делились сухарями, табаком и патронами.

Узнав, кто мы и куда направляемся, Власов заявил подошедшим колхозникам, что дальше он с ними не пой­дет, что теперь опасность позади и стадо можно при­гнать к месту без его помощи.

— А я вот со студентами, на фронт, — сказал Сергей. Колхозники снабдили нас хлебом, мясом и пожелали,

как своим сынам, сберечь головы и воевать героями.

17

На третий день мы пришли в Петрозаводск. Этот го­род лихорадила эвакуация, и сколько мы ни бегалидак ничего и не смогли добиться — в военкомате, в других организациях нас считали чужими и даже подозритель­ными. Удалось выяснить, что мои родственники уже уехали из Петрозаводска в Пудож. Ничего не оставалось, как двигаться туда же, на восточный берег Онежского озера.

Район пристани и все близлежащие улицы

были заби­ты людьми и вещами. Оказалось, что осмовная эвакуа­ция населения и различного имущества проходила как раз через озеро. Были мобилизованы все плавучие сред­ства: буксиры, баржи, карбасы— но вся эта мелкая озерная посуда не управлялась с перевозкой людей.

В первую очередь отправляли женщин, детей и стари­ков. В суматохе нам удалось проскользнуть мимо охраны на пристань и забраться на одну из барж, готовую к от­правлению. Но вскоре появился патруль и в два счета выдворил нас: выяснилось, что эта баржа предназнача­лась только для детей.

Не долго размышляя, мы тут же нацелились на дру­гую баржу, на сей раз спрятались — забились за чьи-то объемистые узлы.

Отплыли. А через час нас догнали фашистские само­леты. Они швыряли бомбы и стреляли, как на учебном полигоне. V

Катер, буксировавший нашу баржу, загорелся и через некоторое время затонул.

За войну мне пришлось побывать в разных передел­ках, видеть кровь и смерть, но никогда я не испытывал такой беспомощности, такого ужаса, как тогда, на Онеж­ском озере. Набитая людьми баржа, лишенная возмож­ности двигаться, огромной мишенью покачивалась

• п

на волнах, и гитлеровские летчики делали все, что хоте­ли. Крики раненых, стоны, паника. Мы, трое парней, а этом аду не отличались от женщин — тоже кричали, ругались, чего-то требовали и смертельно трусили.

Самолеты исчезли, и вскоре к нам подошел буксир. Оказалось, что он тоже осиротел — воздушные бандиты потопили его баржу, ту самую баржу, откуда нас выгнал патруль и на которой плыли дети. Теперь катер подхва­тил нашу израненную посудину.

Наступили сумерки, и понемногу все успокоилось. Оказали первую помощь раненым, накрыли убитых, а на рассвете причалили к пристани поселка Стеклянное, что в устье реки Водлы. Потом мы опять плыли на кате­ре вверх по реке, километров двенадцать протопали пешком и усталые, голодные, небритые ввалились к моей тетке, нашедшей пристанище в районном городке Каре­лии — Пудоже.

Призвал нас в армию Пудожский райвоенкомат, при­чем совсем не так, как нам хотелось и мечталось. Узнав, что я и Пантелеев владеем немецким языком, а Власов в совершенстве знает финский — Сергей был финном по национальности, хотя и носил русскую фамилию,— военком весело переглянулся со своими помощниками и тут же проводил нас в соседнюю комнату, где орудо­вала медицинская комиссия.

Хирург-старичок придирчиво, минут десять ощупы­вал наши мускулы, заставлял приседать и довольно хмы­кал. Не менее дотошно выслушивала и выстукивала нас женщина-терапевт. А мы, поеживаясь от наготы, хотели провалиться сквозь землю — врач была молоденькая и симпатичная.

После медосмотра и нервного двадцатиминутного ожидания в коридоре всех троих вызвали и объявили,

И

что мы направляемся в специальное училище. Ехать надо сегодня же, взяв в дорогу самое необходимое. Нам вру­чили путевки и московский адрес, по которому надлежа­ло явиться.