ИВАН БОРОДУЛИН

разведка

полковнику АНАТОЛИЮ ПАСЬКО, лейтенанту ВИКТОРУ БАЛУХИНУ, лейтенанту НИКОЛАЮ МОРОЗОВУ, старшине ДМИТРИЮ ДОРОФЕЕВУ, сержанту НИКОЛАЮ Б ЕРЬ ЯЛОВ У, ефрейтору ПЕТРУ ТРИШКИНУ

И ПАВШИМ СМЕРТЬЮ ХРАБРЫХ В БОЯХ ЗА СВОБОДУ И НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ:

сержанту ВИКТОРУ ФОМИЧЕВУ, сержанту ЮРИЮ КРЫЛОВУ, сержанту МИХАИЛУ СЫРИНУ. сержанту СЕРГЕЮ СМИРНОВУ, ефрейтору НИКОЛАЮ РАСОХИНУ

ПОСВЯЩАЮ

Иван Бородулин

I

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПРОЩАЙ, ИНСТИТУТ, ПРОЩАЙ, «ГРАЖДАНКА»

Тысяча девятьсот сорок первый год для меня и моих ровесников начался безоблачно. Мы, недавние десяти­классники, простившись со школой, как говорится, вы­шли в люди, на самостоятельную дорогу. Мы завели длинные и широкие, по моде, брюки, солидно, баском бросали в парикмахерских; «Побриться!» — и не особен­но задумывались над какими-либо жизненными пробле­мами.

В Европе шла война. Мы читали в газетах, что герман­ские войска взяли Варшаву, что пал Париж и немцы во­шли в Прагу. Мы знали, что есть фашисты, Гитлер, но ставили их в своем понимании на те же полочки, что и англо-французских империалистов во главе с Черчил­лем и Даладье.

Мы считали, что Красная Армия всех сильней и если кто-нибудь посмеет сунуть «свое свиное рыло в наш со­ветский огород», то будет бит «малой кровью и могу­чим ударом». Мы пели «Если завтра война, если завтра в поход», нимало не представляя себе, а что будет, если завтра действительно война. Мы пели потому, что песни были бодрые, правильные и соответствовали нашему настроению. И, конечно, каждый из нас в то же время в меру сил и материальных возможностей двигался избранной дорогой в инженеры, врачи, агрономы.

Мои детство и отрочество, проходившие в лесах Ка­релии (есть там деревня Песчаная, моя родина), не бы­ли насыщены изобилием материальных благ, и поэто­му стипендия в 300 рублей, положенная мне как студенту

PAGE13

Ленинградского горного института, была значительной суммой. Во всяком случае, мне запросто удавалось сво­дить концы с концами в своем студенческом бюджете и лишь изредка взимать родственную дань с тетки, да и то, главным образом, в виде бесплатных обедов и ужинов.

Майские и июньские дни 1941 года в Ленинграде бы­ли теплыми и светлыми. По неписаной традиции наша студенческая братва запросто лишала себя сна и, не­смотря на сессию, трудные экзамены, бодрствовала бе­лыми ночами в ленинградских парках и скверах.

Воскресный день 22 июня тоже был теплым, солнеч­ным, и я долго не мог поверить в ошеломляющую но­вость: «Война!», не сразу понял страшный смысл этого зазвучавшего по-новому — совсем не так, как в пес­нях, — слова. Война! Надо было что-то делать, куда-то бежать, кому-то помогать. Но я не знал, что делать и ку­да бежать.

Вывел меня из этой растерянности Володька Панте­леев, мой дружок и однокашник. Он влетел в комнату с восторженным воплем:

—

Слыхал, Борода! Немцы-то, гады… Ух и врежем

мы им!

Отец у Володьки был военным, и все, что говорил Пантелеев, было для меня непререкаемо и авторитетно.

— А чего это они, Володь? Как же так? Не нападать

подписались…

— Фашисты!—убежденно произнес Володька и при­казал: — Собирайсь!

— Куда?

— Как куда? В. действующую. В военкомат, Борода. (До сих пор безбородый, я несколько лет стоически

носил эту школьную пофамильную кличку.)

1'

На улицах было оживленнее, чем всегда. Двигались воинские подразделения. Спешили прохожие, серьезные, озабоченные. Лица постовых милиционеров были камен­ными и чуть-чуть растерянными. В трамвае мы тоже не увидели улыбок. /'

И вот только тут, глядя на притихших и хмурых пасса­жиров, я вдруг понял, что все мои обычные дела и за­боты с этого утра летят к чертовой бабушке и начинает­ся нечто новое и интересное.

Во дворе и в коридорах военкомата было без пяти минут столпотворение — шла мобилизация. Толкаясь по кабинетам, мы встретили много своих сверстников, явив­шихся сюда с той же целью, — призваться на фронт. Объединенными силами нам, в конце концов, удалось пробиться в комнату, где сидел за столом немолодой и какой-то взъерошенный военный с двумя шпалами на петлицах.

— Товарищ тиайор,— блеснув познаниями в рангах, выдвинулся вперед Володька. — Мы в этот грозный час, когда Родина… когда грозит опасность… Мы бы хотели…

Майор в секунду понял все и без церемоний заявил, чтобы мы убирались.

— Идите и учитесь. Понадобитесь — вызовем. Все.

Выйдя на улицу, мы с Володькой единодушно призна­ли, что военкоматовец — служака и бюрократ. Потом мы долго придумывали варианты, как бы все-таки по­пасть на фронт.

— Айда а райком! — Володька уже тянул меня за рукав. — Помнишь, в гражданскую райкомы комсомола ребят направляли? Ввалимся и не уйдем, пока не по­шлют.

В райкоме таких, как мы, оказалось что семечек в тыкве.

15

У кабинетов секретарей толпилась буйная и говорли­вая орава парней постарше и посильнее нас. Уцепив 4а локоть пробегавшую мимо знакомую девушку, Пан­телеев попросил ее составить протекцию и провести к секретарю без очереди, мол, по важному государ­ственному делу. Но та по-дружески посоветовала не те­рять времени зря и ехать в институт, где нам скажут, что делать.

В институте мы потолкались часа два, поговорили с ребятами и, ничего не добившись, отправились по до­мам.