Иван Болотников Кн.2
Шрифт:
Всплыли слова, сказанные Михайлой Молчановым: «Пойдешь по Руси Большим воеводой. То не всякому дано».
Дрогнуло в смутной тревоге сердце. Тут тебе не донская станица, тут бремя куда весомей. Удастся ли поднять весь народ и добыть у бояр волю?
Подернулось хмурью лицо.
«Справлюсь ли, господи! Под силу ли мне сие?»
— Нет, ты глянь, глянь, Иван Исаевич, как мужики идут! Оборонка — топор да рукавица, а задору! — подтолкнул Болотникова Мирон Нагиба.
Мужики и в самом деле шли мимо воеводы удалые. Рослые, кряжистые, крутоплечие,
— Побьем Шубника, воевода!
— Веди, Иван Исаевич!
Один из повольников, дюжий большеротый мужичина в сермяжном азяме, вскинув над кудлатой головой пудовую дубину, гаркнул:
— Слава воеводе!
— Слава! — дружно отозвалась пешая рать.
— Слава! — гулко прокатилось по конной дружине.
И этот мощный тысячеголосый клич отозвался в сердце Болотникова набатом. Рать идет сильная, отважная.
— Доброе войско, — крутнул пышный черный ус Федор Берсень.
— Доброе, — сказал Болотников, и на душе его посветлело.
Повольники двигались через Комарицкую волость.
Комарицкие мужики, встречая ратников, радостно галдели:
— Слава те, осподи! Пришли, избавители!
Мужики обнимали ратников, тянули в избы, угощали вином и снедью. На мирских сходах Иван Исаевич говорил:
— Назначен я воеводой царем Дмитрием Иванычем. Жив и здравствует великий государь. Дарует вам волю. Земли, леса, рыбные и сенокосные угодья — ваши! Владейте с богом.
Мужики — шапки кверху. Поуспокоившись, спросили:
— На землях-то помещики осели. За топоры браться?
— Браться, други! Бейте господ, жгите усадьбы. Комарицкая волость ране не ведала бояр и помещиков. Жили вы без господского кнута. Довольно тянуть с мира оброки да подати!
— Вестимо, батюшка, — кивали мужики. — Царь Дмитрий Иваныч на десять годков освободил волость от податей.
— И ныне то в силе. Царь Дмитрий по всей Руси повелит мужика от барской кабалы избавить. Но для того надобно Ваську Шубника на Москве скинуть и неправедных бояр истребить. Идите в мое войско, помогите рати деньгами и хлебом.
Комарицкие мужики дружно повалили в войско. Среди них оказалось немало «даточных» людей [30] , в свое время набранных Годуновым в царскую рать. Но те послужили Борису недолго: стоило появиться на Руси Дмитрию Самозванцу, как «даточные» от Годунова отложились.
Волость всколыхнулась, по всем уездам начались расправы с помещиками и приказным людом.
Как-то в стан Болотникова прибежали двое мужиков.
— Из села Лугани мы, воевода. Царевы стрельцы крестьян батожьем бьют. Помог бы миру, батюшка!
30
Даточные — взятые для военной службы. Поставка «даточных» людей являлась повинностью, которую несло сельское и городское черное тягловое население.
Далее Болотников узнал,
— Мы-то как услышали, что ты, батюшка воевода, из Путивля выступил, так и возрадовались. Перестали приказных слушать, на барщину не вышли. Управитель же на нас стрельцов кинул.
— Дозволь мне, воевода, в Лугани прогуляться, — обратился к Болотникову Федор Берсень.
— Скачи, Федор, помоги миру.
Берсень в тот же день возвратился к войску. Иван Исаевич глянул на коней, удивился.
— И лошадей не заморил. А ведь, почитай, полета верст.
— Не заморил, воевода, — весело отвечал Берсень. — Луганские мужики и без нас поуправились.
— Ужель стрельцов побили?
— Побили, воевода. Собрались скопом и всех до единого уложили. Лихие мужики. Мы их выручать, они — встречу. Да вон глянь на угор. К тебе едут.
На угоре показалась добрая сотня мужиков на конях. Впереди ехал приземистый вершник с густой темно-русой бородой. На мужике короткий домотканый зипун, войлочный колпак с разрезом, к широкому кожаному поясу пристегнута стрелецкая сабля.
— Здрав будь, воевода! — спрыгнув с коня, бодро молвил вершник и пристально уставился на Болотникова.
— Семейка! — ахнул Иван Исаевич. — Ужель ты, господи!
Перед ним стоял мужик из родного села. Земляк, соседушко из Богородского.
Пожалуй, никому так не радовался Иван Исаевич, как появлению в его стане сосельника. Да и как тут сердцу не возрадоваться! Сколь передумал об отчем крае, сколь мечтал земляка в скитаниях встретить! И вот свиделся. Разговоров, расспросов-то было!
— Жаль Пахома, жаль мужиков, что в землю легли. Эк голодень мир покосил… А Василису, речешь, три года назад видел? Как она?
— Все тебя ждала, Иван Исаевич. А тут, в самую затугу, всем селом на Москву подались. И Василиса с нами. В Белокаменной на цареву житницу пошли. Царь Борис повелел голодных да сирых деньгами и хлебом оделить. Мы-то к амбарам полезли, а Василиса на кремлевском холме осталась. Никитку свово пожалела. Смяли бы мальца в экой давке.
— Никитку?.. Какого Никитку, друже?
— Как какого? Да ты что, Иван Исаевич, аль не ведаешь? Чай, сына твово.
— Сына?! — ошарашенно выдохнул Болотников. Задрожала борода, комок подступил к горлу. Расслабленно опустился на походный стулец. — Сына, речешь? А я-то, пень березовый, и не чаял, что Василиса понесла. Да сколь же Никитке лет?
— Сколь? Да те, поди, лучше ведать. Ты-то после Крымского набега [31] в Поле бежал, а женка твоя зимой родила. Вот и прикинь.
— Бог ты мой! Да ему ж под шестнадцать. Мужик!
31
В 1591 году.