Итоги № 28 (2013)
Шрифт:
— Что это: суеверие или вера?
— И то и другое. Отец мой умер в девяносто лет, мама не дожила всего несколько месяцев до этого же возраста... Жизнь дается нам свыше, наше дело распорядиться ею так, чтобы не было стыдно. Я лишь единственный раз дал слабину: пробовал покончить самоубийством. В Калинине, в четырнадцать лет. Бесконечная война, отец в тюрьме, похоронка, изможденная мать и бабушка после инсульта... И голод до звона в ушах! Безнадега кромешная. Я нашел патрон, которых после оккупации у нас было навалом, и вставил его между спиралями электрической плитки.
Оглядываюсь назад и ловлю себя на мысли, что по молодости лет я не раз и не два испытывал свою жизнь, чтобы потом жить долго и интересно. И в полынье едва не утонул подо льдом, и под трамвай мальчишкой угодил, когда прыгал на ходу на подножку, и под дулом пистолета уголовника стоял... Страха за себя, любимого, я не испытываю — это мерзкое, парализующее чувство, — больно переживать за близких тебе людей, за дорогое тебе дело, терпящее крах.
— Я читал, что после одного из ваших авторских вечеров в Израиле, куда люди уезжали, увозя с собой как самую сокровенную ценность подшивку «Юности», на вопрос одного из присутствующих, что стало с этим журналом, вы ответили: «Кончилась «Юность»...» А как вы оказались в «Юности»?
— Земляческий рефлекс помог: Борис Николаевич Полевой, классик советской литературы и главный редактор «Юности», был тоже из Калинина. Мы с ним даже в одной школе учились, но с разницей в двадцать лет. Полевой приметил меня как поэта и журналиста, когда мне исполнилось чуть больше двадцати. Следил за мной, помогал по возможности... Мне вообще повезло на учителей. Это и Сергей Наровчатов, и Михаил Луконин, давший мне рекомендацию в Литинститут, и Евгений Долматовский, в поэтическом семинаре которого я занимался... Удивительной была сама атмосфера Института имени Горького. Ведь моими товарищами по учебе были Юлия Друнина и Константин Ваншенкин, Юрий Бондарев и Николай Старшинов... Фронтовики. Я смотрел на них снизу вверх, ибо был моложе их на долгую войну...
Пригласив меня в «Юность», Полевой сразу отдал мне на откуп всю поэзию в журнале. Как первый заместитель главного редактора занимался я и многими другими делами. Как я воспринял предложение Полевого работать с ним? Да как подарок судьбы! Сказочный, невероятный... Можно что угодно говорить про семидесятые годы, но для «Юности» это была пора открытия великолепных литературных талантов:
Скучаю по Советскому Союзу...
Не по тому, что нам держал петлю,
А по тому, что подарил мне Музу
И не сводил всю нашу жизнь к рублю.
Эти стихи я посвятил Нобелевскому лауреату Жоресу Ивановичу Алферову. Не сметь очернять ту эпоху! Старики тогда, в предвоенные годы, не умирали от голода, а дети ездили в пионерские лагеря... Романтика была. Молодежь отправлялась на БАМ не за длинным рублем. Негоже малевать жизнь только
— А правда ли, что занять пост главного редактора журнала вам помог Евгений Евтушенко?
— Недавно говорил с Женей, который сейчас лечится в Америке. По пути туда он выступил в Киеве. В зале, говорит, было битком. В основном молодежь! «Мы не зря жили, не зря писали», — признался мне Евтушенко. Из Великолепной Пятерки моих друзей-поэтов только он остался в живых. Андрей Вознесенский, Белла Ахмадулина, Роберт Рождественский, Булат Окуджава и он, Женя:
Пять легендарных имен,
Пять гениальных поэтов,
Вышли они из времен
Пушкина, Тютчева, Фета...
И, породнившись судьбой
С их поэтической силой,
Стали самими собой —
Как и задумано было.
Рядом их книги стоят:
Белла с Андреем и Роберт,
Женя и грустный Булат.
Час их бессмертия пробил.
Как одиноко теперь
Жене, с кем все начинали,
Возле нежданных потерь,
Около горькой печали.
Пять легендарных имен,
Пять гениальных поэтов —
Вспыхнул вдали небосклон
Пушкина, Тютчева, Фета...
Если же говорить о Евтушенко, то наши отношения с ним завязались в начале семидесятых вовсе не без напряжения. Мы познакомились после того, как я снял из номера стихи Жени. Я знал, что он выдающийся поэт, восхищался им, но те стихи, которые он принес тогда в «Юность», показались мне гораздо ниже его профессионального уровня и вообще звучали конъюнктурно. Все это я Евтушенко прямиком и высказал, а он к такому не привык. Вижу, Женя завелся, весь кипит изнутри... Но я говорил, что думал, чего мне бояться? Объяснил, что мы готовы его печатать, но — с другой подборкой. Так вскоре и произошло. И некоторое время спустя Евтушенко звонит мне: «Вы напечатали «Братскую ГЭС». Хочу дать вам и мою новую поэму «Северная надбавка», которая мне очень дорога».
Прочел я принесенную рукопись: здорово! Острейшая вещь, про простого парня, раздавленного беспросветной, бесправной жизнью... По тем временам это звучало более чем смело. «В номер!» — написал я на рукописи и поблагодарил Женю за прекрасную работу. Тот, обрадованный, улетел в Ригу. Это было в пятницу, а в понедельник мне, заменяющему Бориса Полевого — он лежал в больнице, — звонят из типографии издательства «Правда»: «Машины остановлены, журнал не печатается, и вас из-за этой поэмы вызывают туда...» Куда? Да на Старую площадь, в ЦК КПСС, — получать очередную клизму с граммофонными иголками.
Приезжаю, а меня уже ждут партийные идеологи. Отстаивая «Надбавку» перед ними, я уже собрался не на шутку завестись, как меня сбил Наиль Биккенин из идеологического отдела — кстати, будущий главный редактор журнала «Коммунист», философ, членкор Академии наук. Он больно наступил мне под столом на ногу... Я осекся, но все равно горячо говорил, убеждал цензоров. Когда вернулся в редакцию, мне позвонили из ЦК и вполне примирительно сказали: «Там два места есть в поэме — надо поправить». Евтушенко как раз вернулся из Риги, и я пригласил его прямо к себе домой. Женя был возбужден донельзя, настолько «Северная надбавка» ему была дорога.