Итоги № 24 (2013)
Шрифт:
Закон Познера / Искусство и культура / Культура
Закон Познера
/ Искусство и культура / Культура
Владимир Познер: «По-прежнему могу ошибаться в каких-то оценках, но глобальных заблуждений, определяющих жизнь, уже нет. Вылечился!»
— Вот зачем вы, Владимир Владимирович, на грубость нарываетесь? Все эти ваши эскапады в адрес Госдумы и «Единой России», фронда из серии «Не дождетесь»…
— Я никого не провоцирую, но мне хочется, чтобы некоторые господа и дамы не думали, будто они всех запугали и заставили замолчать. Есть люди, готовые им ответить, открыто выразить несогласие. Совершенно не рассматриваю это как попытки дразнить гусей. Оппозиционером не являюсь, но я журналист, люблю профессию, и мне очень не нравится, когда на нее наезжают. Особенно если не по делу.
— Парламентарии едва не создали прецедент, всерьез обсуждая возможность принятия закона вашего имени. Вас подобная перспектива пугала либо заставляла ощутить гордость от собственной значимости?
— Изначально считал, что документ ждет сложная судьба, хотя самолюбие было польщено, не скрою. Немногие могут похвастать столь повышенным вниманием депутатов. Но закон, запрещающий людям с несколькими гражданствами работать на государственном телевидении, трудно провести даже через нынешнюю Думу, а ведь его еще должен был бы подписать президент Путин. Видимо, кому-то хватило ума окончательно не позориться и дать задний ход. Поскольку речь надо вести не только обо мне. Я ведь не единственный сотрудник ТВ, у кого кроме российского паспорта есть иностранные. Достаточно упомянуть Russia Today, где полным-полно экспатов. Правда, они не критикуют Госдуму, но вдруг завтра картина изменится? Как тогда быть?
— И вы публично повинились перед депутатами после того, как слегка пощипали их.
— Да, но особо подчеркнул: это относится только к адресованной Думе оговорке. Исключительно к ней! Пошел на такой шаг после разговора с Константином Эрнстом, в котором он убеждал меня, что мой розыгрыш был мальчишеством. Я согласился.
— Но встретившись с гендиректором Первого канала и извинившись перед Госдумой, вы дали интервью Олегу Кашину, где подробно рассказали, как в действительности случилась та самая оговорка. Чем серьезно подставили Эрнста, отбивавшего вас от депутатских нападок.
— Очень сожалею о той беседе. С моей стороны она не была продумана, я сказал лишнее, совершил глупость, невольно создав дополнительные проблемы Константину Львовичу, ни в каком виде их не заслуживавшему.
— Вы, Владимир Владимирович, не производите впечатления человека, который, извините, не фильтрует базар.
— Тем не менее. Никто не застрахован… Всегда думаю, что говорю, и уж точно не говорю, что не думаю. А тут, увы, должен признать: да, лажанулся. Понесло почему-то. Дико неприятно! Наверняка нашлись люди, которые преподнесли Эрнсту все
— После этого у вас был еще разговор с Эрнстом?
— Извинился перед ним. Константин Львович мне не звонил, я сам напросился на встречу. Пришел и сказал, что прошу прощения. Мы пожали друг другу руки и на этом поставили точку.
— Но ведь любой ваш выпад в сторону власти так или иначе бьет по первому лицу канала. Из Кремля и Белого дома вряд ли станут звонить Познеру, чтобы вправить мозги, а Эрнсту могут. И наверняка звонят.
— Вы правы. Ситуацию, когда каждый последующий ход только ухудшает положение игрока, в шахматах называют цугцвангом. Вот и мы имеем нечто подобное. Стоит сказать что-нибудь неугодное режиму, тут же под удар попадает Эрнст. Получается, ничего нельзя говорить? Тогда в чем смысл моей работы? Константин Львович прекрасно понимает все риски, при этом не бьет меня по рукам, не ограничивает свободу. Известно, что наша программа выходит в прямом эфире на Дальний Восток, и при желании есть возможность что-то аккуратно вырезать, убрать из версии для Москвы. Так сказать, остановить на подступах к столице. Пока работаю в студии, в аппаратной практически всегда сидит руководящий товарищ. Это Андрей Писарев, отвечающий за общественно-политическое вещание канала.
— Смотрящий.
— У нас прекрасные отношения с Андреем Андреевичем. Контроль за Познером, уверяю вас, не главная его работа, но если Писареву кажется, что сказанное в эфире может вызвать недовольство наверху, он, предупредив меня, докладывает Эрнсту. Таковы правила игры. За несколько лет выхода программы было лишь несколько случаев, когда я слышал просьбу что-либо изменить. В этом смысле у нас товарищеские, открытые отношения с Константином Львовичем. Он умный человек и намного лучше меня знает, что происходит в высших сферах. Я всегда говорю: «Если вас что-то смутит в программе, позвоните, и мы это обсудим». Эрнст неукоснительно соблюдает условие. И в истории с обсуждением «закона Познера» он был на моей стороне, защищал. Утверждаю абсолютно точно. Поэтому к гендиректору Первого канала не могу испытывать ничего, кроме признательности.
— Тем не менее постоянно проверяете длину поводка.
— Безусловно. Полагаю, если это станет сильно раздражать Эрнста, он мне скажет. А я отвечу. Как не проверять? Поводок есть у каждого, на сей счет не питаю никаких иллюзий.
— Но роль «еврея при губернаторе» вас устраивает?
— Я не играю роли, а делаю свою работу, как хочу и считаю нужным. Если кто-то вкладывает в нее тот смысл, о котором говорите вы, пожалуйста. Меня это абсолютно не волнует и не задевает. Называйте, как хотите, только не мешайте. Никому и никогда не показываю вопросы, подготовленные для гостя, не даю до эфира прочесть прощалку, с которой обращаюсь к зрителю после интервью. Это мое правило.
— А внутренний цензор?
— Взвешиваю две вещи. Хочу ли продолжать делать свою работу. И несу ли ответственность за тех, кто входит в мою команду. В принципе я совершенно вольный человек. Обладая гражданствами Франции и США, что вызывает дикую злобу у тех, кто именует себя русскими патриотами, имея квартиру в Париже, что тоже не добавляет любви ко мне части российского общества, могу хоть завтра развернуться, сесть в самолет, улететь и не возвращаться. За жизнь я заработал достаточно, чтобы не оказаться на паперти. Не говоря уже о том, что с большим удовольствием буду жить в Париже. Очень люблю этот город.