Итамар К.
Шрифт:
. — Но кто знает, буду ли я жив к тому времени и сохраню ли через десять или двадцать лет приверженность идее фильма, который сегодня захватил меня целиком? Дело вовсе не в увековечивании памяти Меламеда, а в моем самовыражении. С другой стороны, возможно, ты права и стоит сейчас подождать…
— Ты обязан пойти к психоаналитику. Я говорю совершенно серьезно. Вот возьми телефон Бати Либлих — это высший класс. У тебя серьезная проблема. Ты все время ищешь боль, вместо того чтобы уклониться от нее. Почему ты не стремишься получить от жизни удовольствие, как другие? Зачем все время создавать себе трудности? Тем более что всему виной Меламед. Почему
Они устали от спора. Рита приготовила ему чай, и он его молча выпил. Потом они долго сидели на кровати и мирно, без взаимных обвинений, беседовали. Итамар рассказал ей о своем детстве, о родителях, о том, как они гордились сыном-скрипачом, о своем желании сказать свое слово в искусстве. Он поведал ей о годах одиночества в Нью-Йорке, о своих визитах в дом Меламеда, о том, что, может, приходил туда также из-за Сильвии… Он даже открыл Рите то, что произошло не так давно между ним и Сильвией. Услышав об этом, Рита всплеснула руками:
— Конечно! Ты не думаешь, что твое страстное желание снять фильм о Меламеде проистекает из чувства вины перед Сильвией?
— Нет, нет, — поспешно возразил он, — это случилось уже после того, как я решил делать фильм. Собственно, я пришел к ней для того, чтобы выяснить ряд подробностей для сценария. Пение Меламеда захватило меня, вся его личность…
— Но твои мысли о ней вызвали у тебя чувство вины еще раньше, и оно усилилось после смерти Меламеда, несмотря на то что ты еще не спал с ней. Между желанием и действием нет принципиальной разницы, то есть ее нет в подсознании. И я думаю, что осуществление сексуального желания лишь усугубило твое чувство вины перед ней и вызвало идефикс с фильмом. Ведь ты пытаешься снять его любой ценой, вплоть до самоуничтожения.
— Рита, — прервал ее Итамар, — я хочу сказать тебе… Надеюсь, ты не слишком рассердишься. В последнее время я думал, что твои встречи со мной обусловлены ожиданием моего успеха на ниве кинематографа. Я был уверен, что ты оставишь меня при первой неудаче. Подожди, не перебивай меня, мне важно сказать тебе это. Мне кажется, что одна из причин, по которой я продолжал отношения с Каманским и академией, был страх потерять тебя. Я полагал, что ты — из тех женщин, которые признают только преуспевающих мужчин. Но вот ты здесь, со мной, в один из тяжелых моментов моей жизни, когда меня поливают грязью, когда мои шансы сделать «Lieder» а может, вообще любой фильм приближаются к нулю.
Ты здесь, ты поддерживаешь меня, и если я подвергал сомнению твою любовь — я страшно виноват. Как может ошибаться человек!
— Я останусь тебе верна, Итамар, — прошептала Рита с нежностью, — но ты должен пойти к психоаналитику. Ты поймешь истинную причину своего стремления снять фильм о Меламеде, о Моцарте, собственно, фильм вообще. Ты сейчас стольких вещей не понимаешь…
— Ты ведь только хочешь помочь мне, а я… Наконец-то мои глаза открылись.
— Если бы я могла сделать для тебя еще больше…
К страданиям Итамара прибавилось чувство вины по отношению к Рите. Он больше не мог сдержать слез. Рита с трудом разобрала его слова, прерываемые рыданиями:
— Если бы я не носился со своими грандиозными идеями, вся эта гадость о Меламеде не увидела бы свет.
Она обняла его и, пока он долго плакал в ее объятиях, гладила его по голове, потом наклонилась и поцеловала
Газета смялась под их телами, потом сдвинулась к краю постели и, в конце концов, провалилась в щель между стеной и кроватью.
XX
Примерно через две недели после появления статьи Орит Мехмаш в квартире Итамара раздался телефонный звонок.
— Господин Колер?
— Да, это я.
— Говорит Хавива Харузи из газеты "Каэт".
— Слушаю вас.
— Я собираюсь подготовить статью о Шауле Меламеде и, собственно, о вас. Я хотела бы взять у вас интервью.
— Спасибо, я в этом не заинтересован, — ответил Итамар.
— Неужели после того, что было опубликовано, вы не хотите обнародовать свое мнение? Даже сегодня появился еще один, правда небольшой, материал о Меламеде.
— Чего они хотят от него? Почему не оставляют в покое?
— Почему бы вам не высказать это общественности?
"Действительно, почему бы и нет?" — подумал Итамар. Апельбаум и Рита советовали ему никак не реагировать, но Итамар не был уверен в их правоте. Что случится, если он выразит свое мнение публично? Хуже уж точно не будет, и не исключено, что поможет делу. До сих пор Итамар не предпринимал никаких действий, надеясь, что кто-нибудь из читателей отреагирует на статью, но, кроме письма от некоего Ирмеягу Рацона, ничего в газете не нашел.
"Интересно было узнать, что в последнее время знатоки спорят о Шауле Меламеде, — писал Рацон. — Я из числа тех, кто испытывает отвращение от дискредитации авторитетов просто так, ради удовольствия, но, с другой стороны, не думаю, что их надо возводить в ранг святых. Ведь Меламед — один из нас, плоть от плоти нашего народа, вырос с нами и, конечно, не должен над нами возвышаться. Поэтому радует, что он наконец-то свергнут с высокого трона и снова вернулся к нам".
Итамар не совсем понял автора письма. Что он, иронизирует или разделяет мнение журналистки? Возможно, редактор не почувствовал в письме иронии и именно поэтому предпочел его откликам читателей, поддерживающих Меламеда. Неужели совсем не было таких писем? Мыслимо ли, чтобы ни один из учеников Меламеда, живущих в Израиле (хотя их немного), не написал ни слова в ответ? Итамар не верил этому. С другой стороны, его подозрения, что редактор и другие влиятельные лица в газете находятся в сговоре, может быть, указывают на развитие некоей паранойи? И не исключено, что ее породил последний разговор Итамара с Бенционом Апельбаумом.
— У меня в этом деле богатый опыт, — сказал ему Апельбаум, когда они встретились в Иерусалиме, чтобы обсудить ситуацию. — Журналистов вообще не интересуют поиски истины.
— Вы не преувеличиваете? Быть может, слишком обобщаете?
— Да, обобщаю. Конечно, встречаются исключения. Однако без способности обобщать мы не могли бы мыслить, анализировать разные явления. За деревьями не видели бы леса. Я повторяю: правда как таковая их вообще не интересует. Они сплетают факты, а иногда высасывают их из пальца для того, чтобы проводить определенную линию в своих публикациях или для раздувания сенсации с целью поднятия тиража. У средств массовой информации есть важная общественная функция, но они ее не исполняют. Много лет назад ко мне пришел очень известный радиожурналист — его имя нам сейчас не важно. Это было после того, как я опубликовал ряд статей, вызвавших резкую негативную реакцию.