История религий. Том 2
Шрифт:
В отличие от хинаяны махаяна ориентирует человека на выход из сансары не потому, что жизнь есть страдание, а потому, что она есть пустота, ее не существует. Но тогда и нирваны не существует? Нет, оказывается, она не только существует, но и более конкретна и жизненна, чем нирвана хинаяны.
Несколько по-новому выглядит в махаяне и трактовка учения о бодисатве. Уже в хинаяне намечалась тенденция признавать бодисатвой не только ушедшего из мира, но и того архата, который остается в миру, чтобы помогать другим людям в достижении высоких степеней святости. В махаяне эта тенденция была полностью реализована. Идеалом бодисатвы стал считаться монах, занимающийся проповеднической деятельностью с целью спасения
Несмотря на то, что с точки зрения теории Праджнапарамиты боги тоже представляют собой пустоту, первоначальный махаянистский пантеон с течением времени все больше обогащался. Во-первых, росло количество будд. Появились имена Авалокитешвары, Вайрочаны, Манджушри, Ваджрапаны и многих других. Будды не только носили определенные имена, но бывали и безымянными. Число последних скоро стало исчисляться миллионами и миллиардами, пока не дошло до утверждений о бесчисленном количестве богов-будд. Во-вторых, в буддийский пантеон проникали боги тех народов, которые принимали буддизм, они становились аватарами Будды; такая судьба постигла, в частности, ряд вишнуитских и шиваитских богов. Оказались буддами и Ганеша, Шива, Вишну. Появились богини — Тара и др. Здесь сторонники концепции буддийского пантеизма вынуждены признавать политеистическое «перерождение» буддизма.
В махаяне буддийские боги приобрели зримые черты. В огромных количествах стали появляться изображения Будды и многочисленных бодисатв, преимущественно скульптурные. А изображать божественное тело нельзя было в хинаянистских традициях презрения и отвращения ко всему телесному. Вспомним, что эти традиции требовали отношения к человеческому телу как к куче нечистот; в махаяне с этим было покончено, и возникли условия для развития буддийского искусства, создавшего великолепные статуи будд, бодисатв и окружавших их красавиц.
По-иному, чем в тхераваде, махаяна стала толковать сам образ Будды. Здесь он с самого начала выглядит как бог, а не как человек, в процессе своего постепенного совершенствования обретший божеское достоинство, «просветление». Это нашло свое выражение в появлении и распространении самого образа Будды: появились его плоскостные и особенно скульптурные изображения, распространившиеся по всему буддийскому миру, ставшие почти непременным атрибутом населенных пунктов и монастырей, а также всяких святилищ. Как это ни выглядит парадоксально, деификация центральной фигуры вероучения приблизила саму религию к массам, сделала ее более доступной для широких кругов населения. Тхеравадический Будда был чересчур «философичен», абстрактен, безобразен. Махаянистский же давал людям материал для наглядного образного восприятия, для эмоциональной стороны сознания. Бог в человеческом образе оказывался понятнее и ближе массовому сознанию, чем абстрактный человек, хотя этому человеку и приписывалась определенная биография.
Пересмотру подверглись в махаяне и такие важные типы сакральных личностей, как бодисатва и архат. В тхераваде бодхисатва представлялся как последняя форма на пути восхождения верующего к просветлению, достижение этой стадии должно было быть связано с перспективой непосредственного перехода в качество будды. Он становился архатом, полностью отрешенным от мира и прямо переходящим в нирвану. Махаяна унаследовала понятие бодисатвы, но преобразовала его. Достигши этой ступени, верующий может, и, как правило, делает это, отказаться от перехода в нирвану и, оставаясь в мире сансары, посвятить себя служению людям: делам милосердия, благотворительности и, главное, просвещения светом
Это, казалось бы, тонкое академическое различие имело для сознания верующего серьезное значение. Бодхисатва, по достижении этой степени сразу ушедший в нирвану, теряет практическое значение для людей, он ничем никому не может помочь, он — ничто. А если он остается в жизни, пусть это будет презренная сансара, важно, что это все-таки живая реальность, от которой, пока живешь, никуда не денешься. Таким образом, этот нюанс учений махаяны в какой-то мере тоже способствовал ее большей привлекательности для масс. Больше того, в этом плане кое в чем проигрывал и сам Гаутама-Будда, уступая часть своей популярности грядущему Будде-Майтрейе: если первый находится уже в нирване и ничем, стало быть, не может помочь людям, то второму, когда он явится на землю, будут открыты широкие возможности действия, в частности на пользу людям.
По мере того как буддизм из Индии проникал в страны Центральной, Средней и Восточной Азии, он испытывал влияние традиционных религий этих стран, а также социально-политических обстоятельств, интересов и движений, в них действовавших. Он неминуемо должен был преодолевать свою узость и замкнутость, проникаясь более широкими социальными интересами и целями. Это должно было в свою очередь вызвать интерес к буддизму со стороны государств соответствующих стран. Особенно это относится к Кушанской империи.
Примерно в начале нашей эры это рабовладельческое государство оформилось на огромной территории, охватывавшей значительную часть Индии и территории Средней Азии, Афганистан, Западный Пакистан и, может быть, некоторые земли современного Китая. Кушанское царство было в то время одной из четырех наиболее мощных империй, включая Рим, Парфию и китайскую ханьскую империю. Его правители стремились найти помимо политических и военных факторов централизации и укрепления своего государства еще и факторы религиозно-конфессиональные. Наиболее выдающийся из кушанских императоров Канишка (78 — 123 н. э.?) использовал в качестве религиозно-политического орудия укрепления своего государства буддизм и сделал его государственной религией своей империи. Он, однако, не просто принял на вооружение проникшую на территорию империи готовую форму южного буддизма, а с помощью богословов организовал серьезную его переработку, в результате чего появилось новое ответвление буддизма — махаяна. Деятельность Канишки в этом направлении была настолько активна, что его именуют иногда в литературе вторым Ашокой.
По инициативе и под руководством Канишки был проведен четвертый буддийский Собор в г. Кашмире, на котором были оформлены основные положения новой в сравнении с хинаяной формы буддийского вероучения. Вероятно, что в основу этой новой формы вероучения было положено ее изложение в книге Ашвагхоши «Рассуждения о пробуждении веры в махаяне». Именно в этой книге новому ответвлению было дано наименование «широкой колесницы», чем была определена критическая характеристика старого буддизма как «узкого пути спасения» или «узкой колесницы» — хинаяны. Кашмирский собор дал развернутое изложение основных положений махаяны.
Еще большее значение в глазах верующих должно было иметь новое толкование махаяной понятия церкви (сангхи). В тхераваде сангху составляли только монашествующие, миряне же считались упасаками — сочувствующими. Махаяна же открыла дорогу сангхи в одинаковой мере как монахам, так и мирянам, усилив, таким образом, возможности воздействия церкви на всю общественную и частную жизнь людей. В этом же плане имеет значение новый взгляд на женщину, провозглашенный махаяной: в отличие от тхеравады, отказывавшей женщине в религиозном полноправии, махаяна его признала.