Истории про девочку Эмили

Монтгомери Люси Мод

— Это, — сказала Эллен, поворачивая ее за плечо, — твой дядя Уоллис.

Эмили содрогнулась и протянула холодную руку. Дядя Уоллис ей не понравился — она поняла это сразу. Он был смуглый, мрачный, некрасивый, с нахмуренными, колючими бровями и суровым, безжалостным ртом. У него были большие мешки под глазами и аккуратно подстриженные черные бакенбарды. Эмили сразу же решила, что бакенбарды — гадость.

— Как поживаешь, Эмили? — произнес он холодно… и также холодно подался вперед и поцеловал ее в щеку.

Внезапная волна раздражения захлестнула душу Эмили. Как он смеетцеловать

ее — ведь он ненавидел папу и отрекся от родства с мамой! Она не желает его поцелуев! Эмили молниеносно выхватила из кармана носовой платок и вытерла оскверненную щеку.

— Ну и ну! — раздался неприятный голос с другого конца комнаты.

У дяди Уоллиса был такой вид, словно он хотел сказать весьма многое, но не мог найти слов. Эллен с невнятным возгласом отчаяния подтолкнула Эмили к следующей из сидевших вдоль стены.

— Это твоя тетя Ива, — сказала она.

Тетя Ива сидела, закутавшись в шаль. У нее было капризное лицо мнимой больной. Она пожала Эмили руку и ничего не сказала. Эмили тоже промолчала.

— Твой дядя Оливер, — объявила Эллен.

Дядя Оливер внешне, пожалуй, даже понравился Эмили. Он был большой, толстый, розовый, и вид у него был веселый. У нее мелькнула мысль, что она не стала бы особенно возражать, если бы онпоцеловал ее, несмотря на его колючие белые усы. Но дядя Оливер усвоил урок, преподанный дяде Уоллису.

— Я дам тебе четвертак за поцелуй, — шепнул он добродушно. С точки зрения дяди Оливера, шутка была лучшим способом выразить доброту и сочувствие, но Эмили не знала этого и обиделась.

— Я не торгую моими поцелуями, — сказала она, вскидывая голову не менее высокомерно, чем мог бы вскинуть ее самый гордый из всех Марри.

Дядя Оливер фыркнул от смеха. Казалось, ее ответ его очень позабавил, и он ничуть не обиделся. Но Эмили услышала, как на другом конце комнаты кто-то хмыкнул.

Следующей была тетя Адди, такая же толстая, розовая и веселая, как ее муж. Она пожала холодную руку Эмили приятным, ласковым пожатием и сказала:

— Как поживаешь, дорогая?

Это «дорогая» тронуло Эмили, и она немного оттаяла. Но следующая по очереди родственница снова мгновенно ее заморозила. Этой родственницей была тетя Рут — Эмили догадалась, что перед ней тетя Рут, еще прежде, чем Эллен представила ее. Сразу стало понятно, что именно тетя Рут сказала сначала: «Ну и ну!» — и потом хмыкнула. Эмили показалось, что она хорошо знает эти холодные серые глаза, гладкие, тускло-каштановые волосы, приземистую, полную фигуру и тонкие, сурово сложенные губы.

Тетя Рут протянула ей кончики пальцев, но Эмили не прикоснулась к ним.

— Пожми руку своей тете, — сердитым шепотом сказала Эллен.

— Она не хочет пожимать мне руку, — отчетливо произнесла Эмили, — так что я не собираюсь этого делать.

Тетя Рут снова положила свою с презрением отвергнутую руку на колени черного шелкового платья.

— Ты очень плохо воспитанный ребенок, — сказала она, — но, разумеется, этого следовало ожидать.

Эмили почувствовала угрызения совести. Неужели своим поведением она бросает тень на отца? Возможно, все же ей следовало пожать руку тете Рут. Но было слишком поздно: Эллен уже толкнула ее дальше.

— Это твой кузен, мистер Джеймс Марри. — У Эллен был недовольный

тон человека, махнувшего рукой на безнадежно проваленное дело и желающего лишь одного — поскорее с ним покончить.

— Кузен Джимми… просто кузен Джимми, — сказал этот человек. Эмили пристально посмотрела на него, и он сразу понравился ей — без всяких оговорок.

У него было маленькое, розовое, озорное лицо с раздвоенной бородкой и копна вьющихся, блестящих каштановых волос, каких не было ни у одного из остальных Марри; а его большие карие глаза смотрели ласково, искренне, как глаза ребенка. Он сердечно пожал Эмили руку, хотя при этом искоса бросил осторожный взгляд на леди, сидевшую у стены напротив.

— Привет, киска! — сказал он.

Эмили начала улыбаться ему, но ее улыбка, как всегда, распускалась медленно, словно бутон, так что в полном расцвете ее увидела уже тетя Лора, к которой Эллен подтолкнула девочку. Тетя Лора вздрогнула и побледнела.

— Улыбка Джульет! — сказала она чуть слышно. И опять тетя Рут хмыкнула.

Тетя Лора не была похожа ни на кого другого в комнате. Она была почти хорошенькой, с тонкими чертами лица и гладкими, светлыми, слегка поседевшими, волосами, свернутыми в тяжелый жгут и заколотыми вокруг головы. Но окончательно покорили Эмили глаза тети Лоры — большие и голубые-голубые. Невозможно было привыкнуть к их поразительной голубизне. А когда она заговорила, оказалось, что голос у нее красивый и нежный.

— Бедная, милая крошка, — сказала она и, обняв Эмили одной рукой, нежно прижала к себе.

Эмили ответила такими же нежными объятиями, и в следующую минуту Марри, вероятно, увидели бы ее слезы. Ее спасло лишь то, что Эллен неожиданно толкнула ее в угол у окна.

— А это твоя тетя Элизабет.

Да, перед ней сидела именно тетя Элизабет. В этом не возникало никакого сомнения… и на ней было жесткое черное атласное платье, такое жесткое и роскошное, что Эмили сразу поняла: это лучшее платье тети Элизабет. Эмили осталась довольна. Что бы ни думала тетя Элизабет о ее папе, она по меньшей мере оказала ему уважение, надев на его похороны свое лучшее платье. К тому же тетя Элизабет, высокая, худая, с точеными чертами лица и массивной короной темных, с сильной проседью волос под черным кружевным чепцом была довольно красива — какой-то особой, суровой красотой. Но ее глаза, хоть и были не серыми, а стального голубого цвета, смотрели так же холодно, как глаза тети Рут, а длинный тонкий рот был сурово сжат. Под ее бесстрастным, оценивающим взглядом Эмили ушла в себя и захлопнула двери своей души. Ей очень хотелось понравиться тете Элизабет, «заправлявшей» всем в Молодом Месяце, но она чувствовала, что это не в ее силах.

Тетя Элизабет пожала ей руку и ничего не сказала… на самом деле она просто не знала, что сказать. Даже встретившись лицом к лицу с королем или генерал-губернатором Канады, Элизабет Марри не растерялась бы. Гордость Марри пришла бы ей на помощь в подобной ситуации, но она испытывала растерянность в присутствии этого непонятного ребенка с открытым и прямым взглядом — ребенка, который уже показал себя отнюдь не кротким и не смиренным. Элизабет Марри — хотя она ни за что не призналась бы в этом — очень не хотела, чтобы ей выказали такое же пренебрежение, какое было выказано Уоллису и Рут.