Исток
Шрифт:
Впервые со дня, когда Аскольд увёз Елену из Киева, пригласил он её разделить с собой трапезу.
Волхвы сопоставили все приметы и наконец-то успокоили князя: никакая опасность от гречанки ему не грозит.
Аскольд любовался юной девой, зябко кутающейся в меха, то и дело дующей на пальцы. Здесь, в земле словен, и летом не бывает жарко, а уж весной что ни ночь на траву иней ложится.
Пасынок Гордята сидел напротив, пытался что-то объяснять на пальцах другой черноглазой холопке, а гречанка лишь смешливо щурилась и
Быстро захмелевший князь Гостомысл выкрикивал здравицы в честь своих ратников и воевод, а то сам пускался в пляс на нетвёрдых ногах и к закату свалился, где стоял, уснул мёртвым сном.
Примеру своего предводителя скоро последовали и другие словене, они заваливались спать прямо на молодой траве, кто где приткнётся.
Князь Аскольд взял гречанку за руку и, ни слова не говоря, властно повёл в свои покои.
Усевшись на постели, Аскольд с удовольствием вытянул уставшие ноги.
Гречанка в замешательстве стояла у порога, не зная, что ей делать.
— Милая моя грекиня, — начал было говорить Аскольд медовым голосом и вдруг увидел, как по стене опочивальни скользнул багровый отблеск. — Сиди здесь, не высовывайся! — напоследок зычно крикнул Аскольд и убежал.
Когда он выбежал на двор, то увидел, что угловая башня охвачена пламенем, следом занялась огнём воротная вежа, послышались грозные боевые крики урманских находников.
Скрытно вернувшись, варяги пристали к берегу и кинулись на штурм ладожских укреплений.
Князь Аскольд поставил всю киевскую дружину оборонять главные ворота, против которых варяги налаживали мощный таран.
В ночи стало светло, словно ясным днём, — то загорелся облитый смолой частокол городских стен, пылали сторожевые башни и амбары, от летучей варяжской стрелы занялся княжеский терем в глубине крепости...
Послышались грозные удары в дубовые ворота, и вскоре разлетелись в щепки размочаленные плахи, варяги ворвались на площадь, и завязалась беспощадная лютая сеча.
Звенели мечи, и гремели боевые топоры, повсюду слышались хриплые крики воинов, по сырой ладожской земле потоком полилась кровь...
— Вадим, скажи всем нашим и пришлым, чтобы Сигурда-конунга не убивали! — запоздало прокричал с высокой башни Гостомысл. — Я хочу, чтобы Сигурд живым вернулся домой и всем поведал, каково его приветили в Ладоге!..
— Другие вернутся, расскажут! — откликнулся воевода Вадим, сражаясь сразу с тремя варягами.
— Другие не смогут вернуться! — сердито прокричал Гостомысл. — Если Сигурда убьют, всем его воинам придётся искать смерти в бою...
— Ладно!.. Пускай урман ещё поживёт, — неохотно согласился воевода. — Эгей, Сигурда не убивать!..
Аскольд бился длинным двуручным мечом, сдерживая натиск закованных в железные доспехи викингов. Киевский князь один противостоял целой дюжине урманов, не пропускал их в галерею, ведущую к терему Гостомысла.
Не углядел
Правителя южных тавроскифов оруженосцы на руках принесли в опочивальню и уложили на ложе.
Елена в один миг припомнила всё, чему её учили в монастыре, — рану следовало промыть отваром зверобоя, наложить дегтярной мази и перевязать.
Но она не успела ничего сделать, потому что в опочивальню привели заросшего волосами до самых глаз жреца языческого бога, и этот эскулап весьма ловко промыл рану, что-то пошептал над ней, затем вставил тонкую звериную жилу в обыкновенную иглу и принялся зашивать разрубленную кожу на голове князя так, словно это был прохудившийся башмак.
Но самое удивительное было то, что правитель тавроскифов при этом вовсе не чувствовал боли! У него на щеках появился лёгкий румянец, он пошевелил рукой, но на иглу с толстой жилой не обращал внимания.
Жрец закончил зашивать рану, намазал её сверху каким-то снадобьем и приложил сверху зелёный лист подорожника.
Из складок своей одежды жрец извлёк глиняную плошку, вытащил зубами деревянную пробку и дал князю отхлебнуть из горлышка.
Затем жрец стал делать над головой князя странные движения руками, словно бы отгонял злых духов, что-то шептал, посыпал голову князя вонючими порошками, а в завершение процедуры поплевал во все углы и удалился.
— Господи, помоги ему! Только бы он не умер! — взмолилась Елена, опускаясь на колени перед ложем князя, — Я готова и сапоги с него снимать, и ноги ему мыть, только бы он не умер...
Елена подумала, что если и этот тавроскиф внезапно исчезнет из её жизни, как Могута, она такую потерю уже не переживёт.
Почему так получается: жизнь складывается из отдельных мгновений. Взятое по отдельности, почти всякое мгновение мерзко, грязно, тягостно и постыдно. А в итоге жизнь представляется прекрасной...
Она молилась до рассвета, когда в опочивальню вновь пришёл варварский жрец и стал творить над Аскольдом свои пассы и заклинания, а потом Елена уснула прямо на медвежьей шкуре, постланной на полу.
Очнулся Аскольд в тихой горенке, где пряно пахло травами и ведовскими снадобьями.
Едва открыл глаза, увидел над собой осунувшееся лицо Елены, по-русски обвязанное белым платком.
— Елена... — тихо прошептал Аскольд и слабо улыбнулся.
— Да, князь, да, — тихо всхлипнула Елена, отнимая тёплые ладони от головы князя. — Бог милостив, теперь будешь жить до ста лет.
Аскольд устало смежил веки, но вдруг спросил с тревогой: