Исток
Шрифт:
— Всё сделаю, как велишь.
— А дружину на Царьград тебе вести, — с грустью добавил Дир. — Стар я уже в походы ходить. Скоро мне собираться туда, откуда не возвращаются.
— Не ко времени затеял ты этот разговор, — поморщился Аскольд.
— Ещё лето погуляешь воеводой, а по весне сядешь на великий киевский стол.
Медленно катились по знойной степи громоздкие высокие фуры,
Бьёрн то сидел на высокой поклаже, то спрыгивал на землю и шёл рядом с фурой, когда надоедало валяться на жёсткой укладке из бочек с мёдом, а потом вновь забирался на повозку, откидывался на спину и глядел в бездонное степное небо, слегка подрагивавшее в глазах от нестерпимой жары. Из поклажи у Бьёрна был только небольшой дорожный сундучок да плетённая из ивняка клетка, в которой негромко курлыкали и ворковали два сизаря. Не простыми были те голуби, а выученными на княжеской голубятне летунами, способными находить дорогу к родному дому, будучи увезёнными за тысячи вёрст.
Ехали корсуняне спокойно, не опасаясь нападения разбойников. С греками степняки дружили и порой выскакивали шумной ватагой наперерез медлительному каравану, предлагали купить то овец, то лошадей. Взамен просили соль и вино, но корсуняне лишь разводили руками — всё сторговали в Киеве. С тем и разъезжались по степи в разные стороны.
Однажды под вечер обоз, остановившийся для ночлега, настигла удалая шайка лихих наездников.
За вершниками в некотором отдалении летели, вздымая густые облака пыли, кибитки, запряжённые четвёрками низкорослых лошадей.
Степняки подсели к костру, в чём-то долго убеждали старшину корсунских солеторговцев, он не соглашался, упрямо отнекивался, озабоченно вертел головой.
Бьёрн подошёл поближе, спросил:
— Что за товар они предлагают?
— Уговаривают купить рабов, — отводя глаза в сторону, сказал старшина. — Для чего они мне, те рабы?.. Кабы девок, ещё куда ни шло. А с мужиками мороки не оберёшься, того и гляди сбегут.
Степняки подступили к Бьёрну, стали жестами подзывать к своим кибиткам.
Уступая настойчивым уговорам, Бьёрн пошёл за кривоногими работорговцами.
С одной кибитки сдёрнули лёгкий полог, обнажилась плетённая из лозняка клетка, в которой, скорчившись в три погибели, сидели молодые рабы.
— Выбирай любого, за три золотых отдам, — сказал степняк на ломаном греческом языке.
— Добрый человек, выкупи меня из неволи, — взмолился по-русски один раб. — Если до Киева доберёмся, получишь за меня двойную плату.
— Путь мой лежит в другую сторону, — озабоченно сказал Бьёрн и повернулся к продавцу: — Если цену сбавишь... скажем, за два золотых, то так тому и быть, возьму этого молодца...
Степняк
Дверца клетки открылась, узник ступил на землю и упал лицом в траву. Не держали его подкосившиеся от слабости ноги.
А степняки ускакали в темноту, только пыль взвилась из-под колёс кибитки.
— Ты чей будешь? — поинтересовался Бьёрн.
— Киевского боярина Надёжи лодейник.
— А имя твоё как произносится?
— Ждан.
— Что ж, полезай ко мне на спину, время ужинать.
Подхватив исхудавшего раба на плечи, Бьёрн пошёл к солеторговцам, хлебавшим кашу из большого котла.
— Для чего ты его купил? — недовольно проворчал старшина.
— Будет прислуживать мне.
Он усадил своего раба поближе к котлу, дал ему свою ложку — серебряную, с витой ручкой.
Но едва раб потянулся к каше, как ударом ноги старшины был опрокинут навзничь.
— Когда все свободные люди насытятся, будет позволено есть и рабам, — жёстко объяснил старшина Бьёрну. — И ты здесь свои порядки не устанавливай!
— Прости, если что не так, — виновато развёл руками Бьёрн.
Ждан отодвинулся от котла, повернулся к нему спиной и стал глядеть куда-то вдаль, может быть, на зелёную звезду, поднимавшуюся над горизонтом.
Немедленно по прибытии в Херсонес Бьёрн отправился на берег моря, чтобы узнать, не собирается ли в столицу какое-нибудь из торговых судов.
Ждан испуганно жался к своему избавителю, по сторонам глядел с опаской, словно боялся, что стражники схватят его и заключат в темницу.
У причала Бьёрн увидел славянские лодьи, подошёл ближе, и тут Ждана словно ветром подхватило.
С пронзительным криком: «Надёжа, Надёжа!..» — он устремился к молодому корабельщику, распоряжавшемуся укладкой груза.
Подойдя ближе, Бьёрн увидел, как кормщик заключил Ждана в объятия.
— Если пожелаешь, можешь купить у меня этого раба, — осторожно предложил Бьёрн.
— Сколько просишь? — обрадованно спросил корабельщик.
— Шесть золотых.
Не торгуясь и не прекословя, кормщик в ту же минуту отсчитал деньги.
— Будь здоров! — сказал Бьёрн рабу и помахал на прощанье рукой.
В лодье у этого раба оказалось немало знакомых — они теребили и тормошили его, одобрительно похлопывали по плечам, наперебой протягивали всякие лакомства.
Бьёрн убрал монеты в кошель и пошёл по причалу дальше, туда, где прибрежные служители отматывали толстые канаты, готовясь отпустить тяжело сидящее в воде судно на волю волн.
— Куда путь держишь, навклир? — спросил Бьёрн, обращая свой вопрос к старшему мореходу.