Исток
Шрифт:
— Мы идём в Фессалонику, чужеземец, — ответил навклир.
— Можно с вами доплыть до Константинополя?
— Это будет стоить две номисмы, — предупредил навклир.
— Сговорились! — сказал Бьёрн и лихим прыжком преодолел увеличивавшуюся на глазах полосу воды между бортом судна и причалом.
Ветер живо наполнил пузатый парус, судно полетело вдогонку за солнцем.
Путешествие в столицу империи прошло благополучно,
Когда Бьёрн очнулся, он лежал на булыжной мостовой без пояса, в котором хранились деньги, без дорожной сумы, без сапог и без плаща.
Поднималось багровое утреннее солнце, на улицу выходили муниципальные рабы, меланхолично сгребавшие мусор в кучи.
Спешили на рынки за провизией экономки и повара, а Бьёрну некуда было торопиться.
Прохожие принимали Бьёрна за подгулявшего чужеземца и советовали убираться, пока не явилась городская стража.
Бьёрн поднялся на ноги и обнаружил, что единственным его достоянием является массивный браслет из чернёного серебра. В темноте грабители его не заметили и не сняли с предплечья. Да несколько в стороне валялась на боку плетёная клетка с голубями.
В голове шумело, затылок тупо болел.
Бьёрн дотянулся до клетки, убедился, что голуби живы и здоровы.
Вздохнув, Бьёрн подхватил клетку под мышку и отправился на Аргиропратий, где надеялся сбыть браслет, чтобы на вырученные деньги приобрести сапоги, так как идти во дворец наниматься на службу босиком было постыдно и неразумно.
Понуро свесив голову, брёл босоногий Бьёрн по просыпающимся улицам Константинополя.
Вышел к Халке и увидел, что на Аргиропратии уже начиналась обычная сутолока.
В дни, предназначенные для торгов, ювелиры выносили из своих мастерских обширные прилавки, на которых, согласно установлениям городского эпарха, должны были помещаться не только изделия самого ювелира, но и деньги, в крупной и мелкой монете, чтобы никакой аргиропрат не мог сослаться на отсутствие средств и не имел причины для отказа в покупке той или иной вещи.
Специальным указом эпарха было установлено, чтобы лавки мироваров и торговцев благовониями также помещались на Аргиропратии, дабы запах изысканных ароматов достигал ноздрей высокопоставленных особ, прогуливающихся по улице.
Вместе с праздной толпой Бьёрн переходил от одного прилавка к другому, выбирая такого торговца, которому можно бы было сбыть браслет подороже.
Рослые увальни — ститоры, нанимаемые ювелирами для охраны своих сокровищ, провожали Бьёрна подозрительными взглядами. Эти профессиональные бездельники, большую часть времени подремывавшие в тени, не скрывали своего презрения к босоногому чужеземцу.
Задержавшись у одного из прилавков, Бьёрн увидел, как ститор, приставленный к сокровищам, взял в руки увесистую дубинку, как бы предостерегая чужеземца от необдуманных поступков.
— Позови своего хозяина! — сказал Бьёрн,
— Для чего он тебе, оборванцу? — насмешливо поинтересовался ститор, поигрывая дубинкой.
— Делай, что тебе велено! — начиная сердиться, сказал Бьёрн и выразительно сжал кулаки.
— Ты полегче, полегче... Если тебе нужно, сам к нему иди, — сказал ститор и как-то неопределённо махнул рукой, указывая на дверь мастерской.
Звякнул колокольчик, подвешенный над дверью, Бьёрн сошёл по стёртым каменным ступеням вниз и очутился под угрюмыми низкими сводами, покрытыми вековой копотью.
В дальнем углу гудел и полыхал синим пламенем небольшой горн, раздуваемый мускулистым рабом, а сам ювелир — узкогрудый, сутулый, подслеповатый — ударял крохотным молоточком по серебряному блюду.
— Эгей, хозяин! — позвал Бьёрн, останавливаясь посреди мастерской.
Аргиропрат не сразу поднял голову на зов. Ударяя миниатюрным молоточком по крохотному зубильцу, грек довёл чеканную линию рисунка до края фигурного завитка и лишь затем, отложив инструмент, повернул к Бьёрну морщинистое желчное лицо, прищурился, словно старался определить, кто таков сей чужестранец, и в зависимости от того, собирался он покупать или продавать украшения, на губах ювелира должна была появиться то ли умилённая улыбка, то ли брезгливая гримаска.
— Эй, хозяин, у тебя там, на прилавке, выставлены довольно красивые вещицы, — сказал Бьёрн, желая угодить ювелиру и одновременно усыпить его бдительность.
Расчёт оказался точен — озлобленный на весь белый свет ювелир стал медленно приподниматься, и лицо его помягчело, даже морщин стало меньше, а глаза повеселели.
— Какую из этих вещиц ты желал бы приобрести? — спросил ювелир весьма любезным голосом.
— Все! — весело отозвался Бьёрн.
— Неужели — все? — не веря своим ушам, переспросил ювелир.
— Кабы деньги были... — развёл руками Бьёрн, улыбаясь виновато и кисло. — А пока я желал бы показать тебе браслет...
Скривившись, будто от надкушенного лимона, ювелир взял у Бьёрна его браслет, мимоходом поглядел на босые ноги чужеземца, многозначительно хмыкнул, затем принялся вертеть браслет в руках, тереть серебро мелом и тряпицей, подносить к светильнику, сокрушённо качая при этом головой и издавая неопределённые звуки.
В эту самую минуту с улицы послышался шум, звон монет, чей-то истошный крик и гулкий топот удаляющихся шагов.
Решительно отстранив оторопевшего ювелира со своего пути, Бьёрн выбежал из мастерской и увидел, что ститор лежит на булыжной мостовой, потирая ушибленную голову, а в боковой переулок со всех ног удирает какой-то оборванец.
Не раздумывая ни единого мига, Бьёрн устремился следом за грабителем, слыша у себя за спиной отчаянный вопль статора:
— Держи вора!..
В следующую минуту к нему присоединился жалобный голос ювелира:
— Обоих держите!.. Это разбойники, грабители, держите их, ловите!