Источник увечий
Шрифт:
Он населял меня собою. Вселялся в мою новую свежую пустоту. Влезал в меня, как в носок.
О, зачем это мне?
Где он меня, податливого, на все согласного идиота, подцепил?
Я сам пришел.
Он меня будто не отпускал.
Но я и не имел сил вырваться.
Эти размышления были мельче маковой россыпи, но тяжелее... Боже мой, мне не произнести ни вслух, ни про себя, чего же они были тяжелее...
– Слышишь, да слушай ты, наконец!
– он требовательно водил холеной ладонью перед моим лицом, будто
Он словно хотел поймать в жменю мой взор.
Словно мне пришла пора пробуждаться для важных дел.
– Ты! Ты слышишь? Меня? Ты! Ты должен жениться на нашей дочери! Я это сделал бы сам, но я теперь не могу. У меня много чего там понакручено, и я к тому же крепко заказан. В прошлый раз пронесло, договорился, но в этот, в этот - попались полные отморозки.
Разговор его был жесток и вульгарен.
– Отморозки-заморозки-снег... Отморозки-заморозки-снег... Отморозки-заморозки-снег...
– забормотал я тихо, вперясь в тыл его холеной ладони, в дельту страшной чужой хиромантии. Как полный идиот. Поверхность кожи была гладкой, словно бы отлитой из отвратительной кукольной резины. А может, он уже натянул резиновые перчатки?
Я тупо замолчал.
– Я переведу львиную часть "Бажовки" - это медь и мышьяковые акции на тебя. Все уже готово. Мы никак и ничем не связаны с тобой. Тебя никто не вычислит. Ты сможешь быстро уехать. Бросишь свою дебильную школу. Кому ты там нужен. Педагог. Херов. Ты ведь хотел уехать. Но тебе надо жениться. Тебе придется это сделать. Слышишь? Она ведь осталась совершенно одна. Она теперь без нас - сирота. Оля умерла полгода назад.
Он приумолк. Подумал, вздохнул и прибавил, будто это что-то в этом кошмаре и бреде меняло.
– Зимой. Этой зимой. Слышишь? Она. Она очень странно умерла. Она замерзла. За городом. Нашли только через десять дней. И поэтому все надо делать быстрее.
Будто этой теплой ночью мы тоже могли замерзнуть.
Он перемежал свою речь вскриком "слышишь", не содержащим и тени вопрошения. Он мог так же кричать мне: "живешь?", "тлеешь?", "догораешь?". Все что угодно. Это слово сигналило, что я уже не смею ничего ему возразить, так как порабощен весь. Целиком и полностью.
Он твердил свою речь, как телеграфный аппарат, экономя на знаках препинания.
Жесткой медной проволокой всего меня опутывало магическое сообщение, что жизнь моя, невзирая на мои желания, неукоснительно изменилась.
И я баснословно на все согласен, и у меня нет и не может быть никаких вопросов. Ни к кому. Ни о чем. Тем более к нему, к этому господину, распорядителю грязных таинств, где замешано все - дерзкое клятвопреступление, ужасный инцест, осмеянная скорбь и глумливое совращение.
На дне моего транса действительно не было никаких вопросов. Спящего не одолевают сомнения, и я плыл по течению того,
Я только тихо пробухтел в этот серый дремучий воздух, как в чрево ритуального барабана:
– Ты. Понимаешь. Что. Ты. Наделал. Ты.
– В том-то все и дело, что понимаю, и всегда понимал, и рассчитывал свои действия до самого конца. До полной победы. Но тут такой лом, такой лом, слышишь, такой лом был, доходу - тысяча восемьсот процентов, и я рискнул, и вероятность-то была очень высока... И вот, целый год вижу мушку. Во второй раз они не промахнутся.
– Я. Не об этом. На это. Мне наплевать. На твой лом. Почему "наша" дочь?
– А чья еще? Наша и Оли. Тогда на даче все ночью и началось. А ты что, все позабыл? Вспомни, вспомни... Напряги память.
Он ничего не уточнил, он как будто знал, о чем я думал, точнее, о том, что мне мнилось. Я просыпался. Я возвращался к жизни. Взрослый плохой мужчина держал меня за руку, как мальчика, готового на все.
Я заныл:
– Но ты ведь плел, что ты девственник, что на тебе, как ты выражался, "печать".
Он зло выругался, как обитатель подворотни:
– Какая блядь "союз-печать" говна качать. У меня с ней ничего-то и не было...
Он заговорил, как приемщик в ларьке стеклотары. Грязно и взвизгивая. Как из норы. Что так случается, нечасто, но случается, он даже встречался с крупнейшим экспертом. Ведь в молодости все очень сильны, переполнены страстями. Он говорил общо, ничего не уточняя, будто стал меня стесняться.
Я проныл:
– А откуда "наша" дочь, скажи наконец. Почему "наша"?
Он характерно беспомощно хихикнул, и я вспомнил своего юного друга, никогда не держащего меня за руку, как сейчас.
Он замолчал.
Промчалась машина "скорой помощи" с оторопело мигающими огнями, как комета.
– Как комета, - сникнув, сказал он.
Он перешел на самый тихий невыразительный регистр, с которым так контрастировали его слова, а может быть, он их и не говорил вовсе. Я будто прочел текст, который мне подсунули.
Я воочию увидел его речь.
Мой очумелый взор скользил по зимнему листу, спотыкаясь о каждую скользкую букву:
"Повелеваю считать святым духом то текучее вещество, каковое здоровые парни сбрасывают в дачные умывальники и забывают за собой подтереть. К твоей лужице, дурень, я добавил свою. И оставил это общее, смешавшееся добро, шутки ради, тем более, - в дверь царапалась наша Оля".
На обороте было выведено корявыми гнусными литерами, каждая держала мерзкой ручкой дудку и издавала звук, так напоминающий рулады овечинского баритона:
"Шутка юмора. Юмора шутка.
А уж как она поступила догадайся сам.