Испытание
Шрифт:
Волкодав замялся, вызвав вокруг смех.
— Чем больше сдаешь в кассу денег, — тем меньше в карма не остается, — пояснил нерешительность таксиста Илья.
Волкодав показал ему кулачище:
— Не потому я. Дашь слово, а вдруг дела не пойдут. И опять возник слабый смех в зале.
— Послушай, друг, я могу подумать, что слухи о тебе имеют основания, — решительно заявил Виктор Хаджимуссаевич. — Не прикарманиваешь ли ты государственные деньги?
— Что вы?! — испугался Волкодав. — Кто болтает, к тому самому надо присмотреться, — и поспешно добавил: — Сверх плана дам три тысячи рублей.
— Что для тебя
— Не уговаривайте, — уперся на своем Волкодав. — Дам больше — похвалите, но рисковать не стану: люблю, чтоб слово твердое было. Так воспитан! — и искоса глянул на вовсю веселившийся зал.
— Ладно, — сдался Виктор Хаджимуссаевич. — Так и запишем: три тысячи рублей. А кого на соревнование вызываешь?
— А кто хочет — с любым буду, — решительно заявил таксист.
Охотников не было, потому как соревноваться с Волкодавом было нелегко: заранее можно было сказать, кто победит…
— Ежели обязательства рассматривать обратно пропорционально тому, кто сколько ест, то я с ним запросто, — сострил Илья.
— Раньше знаешь, как батраков брали? — серьезно посмотрел на него Волкодав. — По тому, сколько съел! Есть о чем подумать…
— Может, ты, Майрам, с ним потягаешься? — кивнул подбадривающе Гагаеву Виктор Хаджимуссаевич. — Вроде ты на аппетит не жалуешься.
— С ним?! — замахал руками Волкодав. — На позор меня? Я ж его в два счета! Не он за королями, — а им приходится за ним бегать! Несерьезный он человек, несолидный. Одним словом — рыбак! Ему соперник не Волкодав, а Володька-салажонок! Уж лучше я опять с Ильей-остряком столкнусь лбами. Он после подведения итогов умолкает на целый месяц. Отдохнем от его хохм!
Илья был задет за живое. Вскочил, маленький, всклокоченный, красный от гнева, закричал, еще пуще багровея:
— Я тебя заставлю вообще проглотить язык! Навеки умолкнешь! Пиши меня с ним, Виктор Хаджимуссаевич! И все будьте свидетелями. Даю пари: кто проиграет — режет трех, — он растопырил пальцы руки. — Слышишь? Трех баранов, и ставит бочку пива! Осетинского!
— Это на бумагу можно? — деловито обратился в президиум Волкодав. — Нет? Тогда зафиксируем На совесть! Ильюша, готовь баранов да вели жене пиво варить. Это тебе говорю я, твой Волкодав! — и спросил у председателя месткома: — Разрешите приступать к соревнованию?
Виктор Хаджимуссаевич расцвел от хода обсуждения социалистических обязательств, довольный кивнул головой.
— Итак, родилась еще одна соревнующаяся пара. Прекрасно! Иди, Волкодав. И ты, Илья. Остальным выбирать друзей, соперников… Откроем доску, на которой каждый день будем вывешивать результаты, чтоб все в курсе были, чьих баранов будем на шашлыки пускать…
… Майрам любит это ущелье. Из всех других Куртатинское самое нежное. В теснине, пенясь и далеко вокруг разбрызгивая капли, стремительно мчалась в долину река. Шум ее добирался по склону горы до самой вершины, по пути пронизывая лесок, нависший над пропастью, и присмотренную Гагаевым поляну, в тени деревьев которой притаилась «Крошка». Посреди поляны поблескивала на солнце огромными пряжками пара женских туфель. Двери машины были широко распахнуты, точно она отдыхала вместе с ними. К «Крошке» направилась Валентина. Она была в легком, коротеньком платьице, замочек на боку еще расстегнут. Широкий вырез чуть приоткрывал пышную
Примостившись на переднем сиденье и глядя в зеркальце, Валентина причесывалась, пудрилась, водила по губам помадой… Майраму нравится наблюдать за этой процедурой — сколько там хитростей! Из приемника, споря с шумом реки, неслась нежная мелодия.
— Ты не уснул? — не отрываясь от зеркальца, спросила Валентина.
Он растянулся на траве во весь рост. Над ним близкое небо и белоснежные вершины гор. Под ослепительными лучами солнца они казались сказочными великанами. Прозрачный воздух делал их совсем близкими — протяни руку, и она уткнется в белую вершину.
— Здорово! — невольно прошептал Майрам. Валентина согласилась, имея в виду другое:
— Да, неплохо…
Повернув голову к ней, он кивнул в сторону горы, нависшей над ними:
— Кого напоминает?
— Кто там?! — испуганно оглянулась она. — Знакомый?
— Гора, — усмехнулся он.
— Чего же ты пугаешь? — упрекнула она.
— Горы похожи на людей, — вспомнил Майрам.
— Горы есть горы, — возразила она. — Что видят — не выболтают…
Майрам закрыл глаза. В чаще деревьев успокаивающе щебетали птицы. Перед глазами возникла дорога — длинная, влекущая. Мимо гор, лесов, садов она вела все выше и выше, к самому небу. И прибежала к красивой незнакомке. Девушка стояла у дороги, и когда «Крошка» остановилась, она уселась рядом с Майрамом и ее глаза пронзили его…
И тут же новое видение. «Крошка» мчалась по дороге, догнала цепочку туристов. Девушка, шедшая замыкающей, оглянулась, — и Майрам увидел свою незнакомку…
«Крошка» затормозила у моста. Стоящая возле перил девушка оглянулась… Опять она, его незнакомка!
Навстречу «Крошке» выскочила регулировщица, приблизилась к ним… Она, незнакомка! Она положила на плечо Майрама руку…
Майрам открыл глаза. Валентина трясла его за плечо. Ему было неловко смотреть ей в глаза. Но она ничего не заметила, она тормошила его:
— Пора ехать… Меня могут хватиться…
Для второй пробы Савелий Сергеевич выбрал эпизод возвращения Мурата в Осетию. Почему этот, такой спокойный, вялый кусок сценария, когда можно было взять героический момент, такой, чтоб все смотрели, затаив дыхание? Но у режиссера был свой расчет, и после, когда Майрам добился его доверия, Конов ему признался, что хотел разглядеть Мурата уже умудренного тяжким скитальческим опытом. «Годы поиска счастья в разных уголках мира были для Мурата только прелюдией к главному в жизни. Важной, необходимой для становления его характера, но все-таки прелюдией», так считал Конов и поэтому избрал эпизод возвращения горца домой…