Исповедь летчика-истребителя
Шрифт:
Я выбросил окурок, кинул на плечо лопату и отправился к объекту своего общественно-полезного труда. Мы рыли котлован для фундамента под офицерский клуб. Тут меня окликнули. Я давно привык к своему местному имени. Оборачиваюсь - Грушницкий! Шутка. Оборачиваюсь - на меня смотрит какой-то парень: симпатичный, высокий и светловолосый, как и полагается арийскому асу. Форма на нем была без знаков различия, но видно, что воздушных сил. Крылышки Люфтваффе сорваны, но темный след, невыгоревшего в этом месте материала, отчетливо выделялся.
– Мартин!
– Голос до боли знаком, но узнать его не могу.
–
– сказал я, втыкая лопату в землю.
– Разве ты меня не узнаешь, Мартин?!
Видя мою мучительную гримасу, он сжалился надо мной и подсказал:
– Ведь я же твой ведомый, второй номер. Людвиг Бауэр!
– А-а-а... Людвиг! Mein Gott!
Мы крепко обнялись, заимообразно выколачивая пыль из наших потрепанных форменок широкими ладонями. От него еще пахло душистым мылом, которым он умывался перед вылетом. Так вот он каков, мой ведомый. Это его бодрый голос я слышал, когда связывался с ним по рации. Всегда отзывчивый, исполнительный, летящий к тебе по первому зову; как мать родная, всегда готовый тебя защитить, как бы самому трудно не приходилось. Вежливый. Когда его сбивали, он искренне огорчался, что ничем больше не может быть полезен, сообщал: "Извините, я выпрыгиваю".
– Ну-ка, дай я на тебя посмотрю, - сказал я, вглядываясь в его искрящиеся радостью голубые глаза.
– Ну слава Богу, ты вспомнил меня! А то уж я было подумал, что эти чертовы томми выбили из тебя всю память. Как здесь, бьют?
– Мы здесь живем, как у Христа за пазухой!
– я покровительственно потрепал его по плечу.
– Идем, покажу твое место. Разумеется, оно будет рядом с моим. Я даже уступлю тебе свое... Тебе нравится у окна? Оттуда хорошо видны зеленые холмы и лес. Этот пейзаж напоминает мне мою родную землю... Саксонию.
– Ты же говорил, что родился в Баварии. Помнишь? Ты еще отказался от отца, за то, что он помогал коммунистам и даже чуть было не стал членом ЦК Баварской Социалистической республики. Ты поклялся кровью смыть позорное пятно с твоей дворянской фамилии. Своей кровью и чужой. Помнишь?
– Конечно. Меня хоть и контузило малость, но у нас, у арийцев, память от природы крепкая. В Баварии-то я был несмышленышем, а потом мы переехали в Саксонию, вот ее-то я и считаю своей настоящей родиной.
– Настоящая наша родина - Единая Германия! Никаких отдельно - Австрия, Судеты... Только единая Германия!
– Но только сегодня, мой друг, - возразил я.
– Сегодня Германия, завтра - весь мир!
– Хайль Гитлер!
– вскричал мой друг, распаляясь.
– Гитлер хайль, - ответил я по арабскому обычаю.
С вышки загрохотала пулеметная очередь. Пули с визгом пропороли воздух над нашими головами. Охранник показал нам кулак.
– Извини, приятель, - сказал
4
Как-то раз лагерное начальство объявило о том, что нас повезут в город на экскурсию. Все запрыгали от радости, как истомившиеся скучными занятиями школяры. Хоть какое-то развлечение в тягучем однообразии плена. Мы много-много дней не видели ни одного гражданского лица, ни одной женщины не лицезрели мы. Они являлись к нам лишь в сновидениях, да и то образы эти были капризно-изменчивые, ускользающие.
Повезли нас на двух грузовиках. Охраны было мало, но никто и не помышлял о побеге. С Острова не убежишь. У них объявлена всеобщая, поголовная мобилизация. Каждый британский гражданин, каждая гражданка стали бойцами. Вас просто пристрелят, и все.
– А пивком нас угостят?
– спросил Гельмут Бройлер, большой любитель пожрать и выпить кружек пять пива для разгона.
– Да, да!
– заволновались ребята.
– Программа экскурсии предусматривает посещение английского паба?
– Программа все предусматривает, - отвечала охрана, беспечно держа винтовки между коленями, словно это было не оружие, а простые палки.
– Вот здорово! Может девочек встретим!
– кричали мы радостно, хотя задницы нам отбивали жесткие деревянные лавки; дорога была еще та... это вам не автобан. Но какой дурак ее бомбил, эту второстепенную дорогу?
Вообще, эти томми были неплохими ребятами. Неуклюжие в своей грубоватой форме и смешных плоских касках, которые мы называли шляпами или тарелками, они делились с нами сигаретами, с кормежкой не жульничали, хотя продовольствия на Острове стало явно не хватать. Правда, кое-кто из них бывал излишне высокомерен. Но ведь это присуще и другим нациям.
Мы проезжали через вересковые пустоши, через меловые холмы, заросшие изумрудной травой, с редко расставленными деревьями. Это были типично английские пейзажи, которые кому-то из иноземцев покажутся скучными, но истинный англичанин не променяют их ни на что другое. Впрочем, душевная привязанность к родным местам характерна и немцам, и русским, и всем, всем, всем. За некоторыми исключениями.
Когда мы въехали в город, то сразу поняли, что пабы нам улыбнулись. Кварталы стояли в развалинах. Там и сям торчали, опаленные страшным огнем, зубчатые остатки каменных стен, словно их грыз огнедышащий дракон и, позабавившись, бросил. Улицы сплошь были заваленным битым кирпичом, осколками стекла и прочим мусором, в который превратились вещи, бывшие еще недавно символом прогресса, а теперь ставшие всего лишь чадящим хламом. Кое-где еще горели дома. Пожарные не успевали гасить все очаги пожаров. Сил и техники не хватало. Поэтому, едва сбив большое пламя, профессиональные команды спешили к новым объектам, а гражданские ополченцы добивали огонь подручными средствами: водой, землей, песком. Им активно помогали подростки: мальчики-скауты и девочки из организации "Герл-гайдов". Но и подавленные очаги еще долго чадили, душили людей своими ядовитыми белым, сизым, черными дымами.