Испанский жених
Шрифт:
Придя к отцу, Филипп сказал:
– Отец, мне требуется новый учитель.
– Новый учитель? Но ведь Суньега – лучший наездник в Испании. Да и в фехтовании ему нет равных. Я не смогу найти для тебя более подходящего учителя, чем он.
– Я не желаю сносить его дерзости. Он разговаривает со мной, как… ну, как с любым мальчишкой, который обучается верховой езде. Он сказал, что я держусь в седле, как мешок с луком.
Карл притянул сына к себе – так близко, что Филипп уловил запах чеснока, шедший из его рта.
– Сын мой, сегодня утром ты и был мальчиком, обучающимся верховой езде. Ведь принц, если он желает стать хорошим наездником, должен брать те же уроки, что преподают
Мальчик промолчал, но его обычно бледные щеки покрыл яркий румянец. Ему казалось, что он умрет от стыда.
Самообладание этого ребенка не переставало изумлять Карла. Смягчившись, он добавил:
– Послушай меня, сын мой. Если бы Суньега решил угождать тебе и потакать всем твоим прихотям, то он поступил бы, как все остальные придворные, и ты лишился бы верного слуги, не желающего лгать своем господину. Но, поверь, для человека нет ничего хуже, чем не знать правды, – и особенно это опасно в юности, когда еще всякий умеет отличать ложь от истины. Ты умный мальчик, иногда я восхищаюсь твоим умом. Не расстраивайся. Сегодня утром ты занимался верховой ездой, но получил и другой, гораздо более ценный урок. Я знаю, он не пройдет для тебя даром.
Карл не ошибся. Филипп хорошо усвоил этот урок – понял, что из него можно извлечь больше, чем из умения управлять лошадью.
Принц сидел за столом в одной из комнат роскошного саламанкийского дворца и внимательно слушал своего преподавателя, почтенного магистра Хуана Мартинеса Педерналеса. Впрочем, фамилия Педерналес – означающая «кремень» – казалась этому ученому не совсем той, под которой уважающее себя светило науки может предстать перед учениками, а потому он, проявив присущую ему изобретательность, избрал ее латинский вариант и вот уже много лет был известен как «магистр Силезий».
Был он человеком, привыкшим к достатку и предпочитавшим читать лекции в комфортных условиях. Ему доставляла удовольствие уже сама мысль о том, что император назначил его наставником своего сына. Что же говорить обо всем, что сопутствовало такому удачному повороту в его карьере? Разумеется, он благодарил судьбу, избавившую его от необходимости обучать тех бедных студентов, что приходили в университет Саламанки, – вечно голодных, дрожащих от холода, но горевших желанием получить образование и ради него отказываться даже от теплой одежды и сытной пищи.
Саламанка, расположенная неподалеку от португальской границы, была одним из средоточий европейской культуры, и император Карл поступил правильно, избрав этот город в качестве места, где предстояло учиться его сыну. С другой стороны, он не мог допустить, чтобы Филипп проводил время с обычными студентами, пусть даже из богатых семей. Вот почему в распоряжение молодого принца был предоставлен большой особняк, вместивший также всех слуг и телохранителей.
С наследником короны сюда приехал его кузен Максимилиан, которого вскоре ожидали женитьба на Марии, сестре Филиппа, и возвращение в Вену. Был здесь и преданный друг Филиппа – Рай Гомес да Сильва. Эти два подростка учились вместе с принцем, а потому магистр Силезий, уделявший немало времени всем троим ученикам, не упускал случая лишний раз похвалить Филиппа, отличить его прилежание и смышленость.
Филипп слушал с серьезным видом, но его бледное лицо оставалось по-прежнему бесстрастным. Про себя он думал: если бы не опыт общения с Суньега, я бы и вправду вообразил, что могу быть умнее, чем Рай и Макс, хотя на самом деле все обстоит как раз наоборот. Прав был мой отец! Принцу – особенно, если он собирается стать королем – следует больше верить тем людям, которые говорят
В то же время, принимая комплименты магистра Силезия, он понимал, что этот почтенный и всеми признанный ученый видит в своем ученике не мальчика, желающего получить необходимое ему образование, а будущего правителя Испании; вот почему Филипп не мог не предпочитать Силезию дона Хуана Суньега, который все еще занимался с ним фехтованием и верховой ездой. Впрочем, отчасти это объяснялось и тем, что физические упражнение привлекали Филиппа меньше, чем лекции по различным отраслям знаний.
Больше других наук его интересовала история Испании. Выезжая верхом вместе с Раем и Максом – обычно эти прогулки совершались инкогнито, – он внимательно всматривался в массивные горные хребты, со всех сторон окружавшие Саламанку, и думал о тех временах, когда этой страной правили сначала римляне, а затем вестготские племена; особенно же часто размышлял над эпохой арабского нашествия. В такие минуты Филипп чувствовал, как в нем закипала ярость, потому что во всей Испании не было такого места, где бы неверные не оставили следов своего пребывания. Имя его великой прабабки, Изабеллы Католической, упоминалось во многих разговорах и почти во всех лекциях магистра Силезия; сидя за столом с книгами, он мысленно клялся избавить мир от еретиков, как Изабелла освободила от них Гранаду.
Рассказывая о той давней поре, магистр Силезий повысил голос.
– Испания превратилась в руины. Ее славные чада полегли в битвах, а уцелевшим пришлось покинуть родину. Благородный испанский язык был забыт, и на всем протяжении наших гор и долин слышалась только чужеземная речь. Всюду хозяйничали темнокожие завоеватели. Их бесчисленные полчища разоряли города, жгли дома, порой вырезали целые селения. Некому было оплакивать убитых и тех несчастных женщин, которых неверные угоняли в рабство.
Филипп слушал, сжав кулаки и стиснув зубы. Он знал, что на протяжении восьми веков мавры почти полностью владели его страной. Только северные и северо-западные горные области не попали под мавританское господство, а во всех остальных местах казалось, что арабы до сих пор живут там – в постройках, напоминавших минареты. Да и в самих людях, в их смуглых лицах и раскосых глазах, проступали черты древних мавров. Арабы и варвары оставили неизгладимые следы своего пребывания в Испании.
Сид был великим героем, но лишь через четыре столетия после него Фердинанду и Изабелле удалось освободить испанцев от их поработителей. Изабелла и Фердинанд разбогатели, разбогатела и Испания, но неизвестно, сколько бы еще продолжалось мавританское владычество, если бы с ними не было святой инквизиции, которую они из карлика превратили во всесильного монстра.
У Филиппа вдруг зачесался язык. Он сказал:
– А теперь у нас появились еретики. Мы должны уничтожить их, как уничтожили мавров и евреев.
Рай чуть заметно усмехнулся. Он хорошо знал своего друга – знал, что под его внешней невозмутимостью скрывался вспыльчивый и совсем не мягкий нрав. Ему было любопытно посмотреть, как великий Силезий станет поддакивать принцу и подливать масла в огонь, бушующий в его душе.
Максимилиан, мечтавший побыстрей отделаться от занятий и начать готовиться к завтрашней охоте, тоже улыбнулся. Вот сейчас, подумал он, этот старикашка рассыплется в комплиментах, превознося ум и проницательность нашего принца. Ну и прекрасно. Это значит, что я могу не слушать. Мавры, евреи, варвары – кого они сейчас волнуют? Какое мне дело до прошлого, когда есть будущее? Пусть себе говорят, а я пока помечтаю – не об этих ветхих преданиях, а о том, что будет… вот хотя бы завтра, на охоте.