Испанский гамбит

Хантер Стивен

Но подоплекой этой политической драмы служили совершенно другие интересы. Некоторые из арестованных, чаще люди примерно одного возраста и одной сферы деятельности, избежали ярости обвинений НКВД, а попали сразу же в лапы комрада Болодина, капитана СВР. Свои допросы Ленни Минк проводил втайне от официальных представителей Кобы и особенно от высокоморального Глазанова. Предмет этих бесед всегда был один и тот же.

Прежде всего Болодина интересовала партия груза, которая, по слухам, в ноябре 1936 года была отправлена из порта Барселоны на четырех советских пароходах. Была ли она действительно погружена на борт и вывезена в Одессу, как гласили официальные источники? Ответы сильно отличались друг от друга. Арестованные, большей частью докеры

и мелкие портовые служащие, были озабочены тем, как бы угодить следователю. Некоторые клятвенно заверяли его: да, они своими глазами видели, как на русские танкеры грузили нечто такое, на что испанским рабочим даже взглянуть не давали. Другие утверждали, что дело это было довольно странное, ибо русские словно задались целью оповестить весь мир о том, что они собираются перевозить золото. Один даже заявил, что видел суда уже загруженными и уверен, вряд ли там перевозилось нечто тяжелое, потому что они слишком высоко сидели в воде. Но если золото осталось в Барселоне, где его прячут? Ни один из допрашиваемых не дал ответа на этот вопрос.

Судьба всех этих людей была одинакова. Они погибли от пули калибра 7.62, выпущенной Ленни Минком из его «ТТ» в затылок.

Еще в ходе допросов Ленни спрашивал о легендарном Левицком, имевшем в осведомленных кругах зловещее прозвище Сатана Собственной Персоной.

И тут ответы тоже не совпадали.

Некоторые, например, вообще отказывались обсуждать этот вопрос, пока не получали достаточно убедительных вразумлений. Однажды Ленни потратил несколько часов, выпытывая у одного старика историю юности Левицкого. В результате он узнал, как одним кровавым утром казачий набег оставил двенадцатилетнего подростка бездомным сиротой, зарубив родителей и спалив дотла его родной schtetl. После чего юноша на всю жизнь поверил в правильность революционного курса. Ленни мрачно выслушал эти откровения, отметив про себя, что многое уже знает.

О подвигах юного Левицкого в подполье девяностых годов, о его первых стычках с охранкой, отходе от анархизма в пользу сетей марксистской идеологии ни один из допрашиваемых не имел достоверных сведений.

Хорошо был известен лишь долгий период между провалом восстания пятого года и успехом революции семнадцатого. Поскольку именно в это время Левицкий в своем европейском житье-бытье заслужил славу хитроумнейшего стратега и отчаянного смельчака. Лучше всего запомнили его враги, до сих пор ненавидевшие Левицкого. Они без принуждения, даже охотно, рассказывали о его жестокости, лукавстве и блестящих шахматных ходах.

– Он мог бы завоевать весь мир, – сообщили Ленни, – но предпочел переделывать его.

Левицкий швырял бомбы в Бухаресте, организовывал стачки в Турине, грабил банки в Загребе. Куда бы ни бросала его партия, он везде безупречно выполнял свою миссию. Не менее полудюжины арестов пришлось на его долю, но ему всегда удавалось сбегать, даже из страшной тюрьмы Семибашенного замка в Константинополе. Трижды или четырежды сотрудники охранки организовывали на него покушения.

Снова Левицкий вынырнул на поверхность в неслыханно бурные годы революции и после нее, с семнадцатого по двадцать первый. В этот период, как рассказал один ветеран, его узнали как солдата. Блестящий тактик полевых боев, он, в отличие от труса Троцкого с его блиндированным вагоном, возглавлял каждое наступление и однажды в бою потерял трех убитых под ним лошадей. Был дважды ранен под Казанью, где командовал бригадой. Служил офицером разведки. В составе кавалерийских войск сражался против Юденича на севере и Деникина на юге. С красным казачьим полком он, чьи родители были когда-то зарублены казаками, третьего июня 1919 года разгромил армию Колчака. Об этом рассказывали все, кто хоть что-то слыхал о Левицком, ибо каждому было известно, что больше всего на свете Левицкий ненавидел лошадей. Его верховая езда была подлинным триумфом воли.

После Гражданской он опять исчез из виду, вернувшись к тайной жизни конспиратора. Лишь очень немногие факты

стали известны комраду Болодину, несмотря на его рвение. Буквально на пороге смерти один румын признался, что он слышал о службе Левицкого в Отделе международных связей Коминтерна, где тот делал все возможное для осуществления своей мечты о мировой революции, игнорируя притязания Кобы на плоды Октябрьской. Коминтерн, учрежденный в 1919-м, был в то время правой рукой ГРУ – Главного разведывательного управления Красной армии. Было известно, что Левицкий, офицер очень высокого ранга ГРУ, лишился своей магической неуязвимости в те годы, когда оно лишилось милости НКВД. Он перестал зло подтрунивать над Кобой и больше не позволял себе публично высмеивать отца народов, изображая его за шахматной доской. За Левицким, очевидно, следили. Но в целом те годы оставались загадочными: уже никто из свидетелей не мог сообщить Ленни ничего нового.

Аресты начались в 1934 году. Тогда Коба арестовал Левицкого в первый раз, а в 1935-м – во второй. Его сослали в Сибирь. Шесть долгих морозных месяцев он был зэком одного из исправительных лагерей, пока не пришла реабилитация. Вернувшегося Левицкого отличал тот полный недружелюбного достоинства вид, который трактовался как пессимизм и, по мнению многих, оказался роковым для него. Последние свои дни Левицкий провел в отеле «Люкс», ожидая чего-то. Возможно, смерти Кобы. Был ли он и тогда связан с ГРУ, никто не знал.

Эти отрывочные факты и приукрашенные легенды Минк собрал за несколько недель. Плата за них во всех случаях была одинакова – пуля. Теперь Ленни знал достаточно.

Всего неделя понадобилась ему, чтобы найти в одной антикварной лавке Готического квартала небольшую гравюру на стали. Оригиналом для нее послужил портрет со страниц «Дойче шахцайтунг», германской газеты для любителей шахмат. Он изображал вдохновенного молодого еврея на шахматном турнире 1901 года в Карлсбаде. Подпись гласила: «Сатана Собственной Персоной, Э. И. Левицкий».

6

Пароход «Аким»

С самого утра мертвый штиль сковал утлое суденышко. Ни малейшего ветерка не пробегало по неподвижной поверхности моря. Небо оставалось совершенно безоблачным, с него непрерывным потоком лился слепящий белый свет. Было жарко, как в тропиках.

Первой забеспокоилась Сильвия.

– Мы что-то совсем перестали двигаться, – заметила она, отрываясь от журнала «Автограф», который читала. – Надеюсь, не случилось ничего плохого.

Она сидела в полотняном шезлонге на маленькой пассажирской палубе пароходика «Аким». Над ней возвышались единственная дымовая труба и разбитый капитанский мостик.

– Может быть, ожидают таможенников или еще кого? – предположил граф Витте, польский журналист.

У него была аристократическая внешность, монокль и желтая панама от солнца.

– Мы уже подошли к Барселоне? – спросила Сильвия.

– Понятия не имею, милая девушка.

– Мистер Флорри, что вы думаете на этот счет? – обратилась она ко второму спутнику.

Эта молодая англичанка приблизительно его возраста засыпала Флорри вопросами. Они не отличались разнообразием и остроумием. Похоже, девушка, получив кое-какие деньжата и нахватавшись модной левацкой фразеологии, направлялась в Барселону на поиски приключений.

Флорри отложил в сторону «Тристрама Шенди» и произнес:

– С этой командой дилетантов ничего нельзя сказать наверняка. Пойду-ка разузнаю, в чем дело.

– Вам удается с ними общаться? – удивился граф. – Но ведь эти обезьяны не понимают человеческой речи.

Отчасти он был прав. Команда этой развалюхи состояла из полудиких арабов, босоногих бедуинов в бурнусах и нескольких белых подозрительного вида. Последние бесцельно слонялись вдоль проржавевших бортов и кают, изъясняясь на какой-то тарабарщине. Офицеры, два вкрадчивых небритых турка, тоже были не лучше. Скажите им, что у них волосы горят или кто-то подкрадывается с ножом, они все равно ответят свое вечное: «В мире все прекрасно, слава Аллаху».