Испанец
Шрифт:
Иоланта сидела молча, с невозмутимым лицом, но в ее неподвижности было столько напряжения, что невольно возникал вопрос: а каково это – обмирать от страха каждый раз, когда близкий человек выходит на арену сражаться со зверем, намного сильнее и больше? В этот миг Иоланта своей нервозностью действительно походила на мать Эду, и Марина с изумлением отметила, что это чувство страха настоящее, не показное, не придуманное.
Одна Вероника не проявляла никакого беспокойства; шествие тореро, приветственные крики публики – все это ей было ужасно скучно. Она рассчитывала на то, что Авалос уделит таки ей внимание, но он, такой возбужденный, энергичный, был сосредоточен лишь на сыне, и оттого
– Не вижу, где сеньор Эдуардо, - капризно канючила она, приподнимая огромные солнцезащитные очки, чтобы рассмотреть получше, чтоб увидеть знакомое лицо, и Марина молча указала ей на шествие. В отличие от Вероники, Марина-то его сразу узнала – как и он ее увидел тотчас же, ступив на арену. Эду прекрасно знал, где будут сидеть его личные зрители, вероятно, он сам позаботился о билетах. И Марина, торжествуя, украдкой глянула на Веронику; хотела та, не хотела, запретила бы она или нет, а Марина все равно пошла бы на праздник, потому что так хотел Эду. Он пригласил ее; и отец его настоял бы на том, чтоб Марина пришла.
Он шел вслед за всадниками слева; это означало, что он достаточно опытный тореро, самый старший из троих. Увидев Марину, он улыбнулся и отвесил ей церемонный поклон, а она помахала ему в ответ белым платком, приветствуя и чувствуя, как улыбается, совершенно обалдевшая от волнения и оглушительного предвкушения зрелища, что сейчас развернется перед ней.
Она даже не подозревала, что Эду может быть таким – подчеркнуто статным, пластичным, очень артистичным. На нем был традиционный черный костюм, шитый золотом, и все в молодом человеке – его осанка, походка, его жесты, взмахи рукой, которыми он приветствовал публику, пластика, с которой он двигался, - все говорило о том, что он в большей мере актер, и ему нравится внимание публики, нравится ее волновать и заставлять замирать. И внутренняя Анька – никогда еще она не была настолько громогласной и бессовестной, как в этот миг, оценивая Эду.
«Полозкова! – вопила воображаемая подруга в абсолютном восторге. – Какой зачотный попец у твоего мачо! Ну, ты даешь! Какого закадрила!»
От этих бессовестных мыслей Марина просто багровела до ушей, потому что, по сути, мысли-то эти были ее собственные…
Однако, зловещий знак того, что именно Эду придется нанести смертельный укол быку, был на нем; пальцы его правой руки были перемотаны пластырем, закреплены, чтобы не соскользнули при ударе с рукояти эстока и не повредились при мощном ударе мечом. Проходя мимо почетных мест, там, где располагался президент корриды, Эду незаметно разминал руку, сильно сжимал и разжимал пальцы, и от этих хищных, быстрых движений у Марины мурашки по спине бежали. Никогда еще Марина не видела корриду вживую, никогда еще опасность не была так близко, и никогда еще Марина не испытывала такого страха, от которого ее просто подкидывало на месте.
Эду отвернулся; больше он не смотрел на нее, весь поглощенный обсуждением предстоящего боя. Солнце, поднимающееся над стадионом, слепило тореро, вставших на всеобщее обозрение перед трибунами; они щурились, оправляли на себе одежду, проверяя, все ли застегнуто, все ли ладно сидит. Расшитые золотом парадные плащи-капоте поблескивали на их плечах, и в этой недолгой сцене причудливо перемешались обыденное спокойствие и праздничное возбуждение и предвкушение.
Публика приветствовала своих любимцев, но Вероника, кажется, до сих пор была не впечатлена. Она поправляла поля огромной черной шляпы, нетерпеливо вертелась на месте, привставала на месте, и явно скучала.
– Какая дикость, - произнесла она раздраженно. Марина покосилась на нее с неодобрением:
– Смотрите, не заявите это сеньору де Авалосу, - произнесла она насмешливо. –
– Много ты понимаешь, - огрызнулась Вероника, опасливо покосившись на де Авалоса. – Быть испанским грандом и… скакать на потеху публике!
Марина пожала плечами.
– Если даже зять герцогини Альбы не гнушается этой работой, - произнесла она, - то почему нет?
– Герцогиня Альба? – удивилась Вероника.
– Я же говорю – это очень почитаемая профессия, - ядовито ответила Марина. Привычка Вероники отзываться нелицеприятно обо всем, о чем она не имеет понятия, начала ее здорово раздражать. К тому же, на данный момент нелестные оценки Вероники касались непосредственно Эду, и Марине было очень обидно за него…
Президент праздника махнул платком и просигналили трубы, возвещая о начале первой терции корриды; все было готово к выходу самого главного участника – быка. Публика взревела, а Марина закрыла лицо ладонями от испуга, потому что ей показалось, что под ослепительное солнце выскочил не бык, а какое-то совсем уж мифическое животное. Раздувая черные ноздри, тот промчался по инерции несколько метров и встал, ослепленный светом. Это был огромный черный зверь с великолепными острыми рогами, страшный и мощный. От вида его публика разразилась восторженными выкриками, даже де Авалос невольно привстал, пораженный.
– Да это чистый дьявол! – с толикой восхищения произнес он, наблюдая, как бык беснуется на арене, скачет, распугивая помощников тореро. – Злобный зверь! Такого одолеть…
Голос его дрогнул и де Авалос не произнес последних слов, замолчал окончание своей мысли, но Марина с легкостью угадала, что он хотел сказать.
«Почти невероятно». «Очень сложно». «Невозможно».
Иоланта не произнесла ни слова, только нервно стиснула ладони, а Вероника небрежно усмехнулась.
– О-о, - протянула она насмешливо, - какие храбрецы! Все попрятались… мы все три часа будем смотреть, как носится этот бык?
Бык действительно выглядел угрожающе. Казалось, он был зол на весь свет, и каждого, кто осмеливался появиться в опасной близости, готов был растерзать. Он метался по арене, не позволяя помощникам тореро надолго покидать их укрытия. Казалось, мелькание розово-желтых плащей-капоте вовсе не сбивает его с толка, и он нарочно выцеливает для удара фигуру человека, а не разноцветную тряпку. Пару раз он настигал удирающих от него тореро, и его рога пробивали деревянные щиты, которыми арена была отгорожена. В этом беспорядочном мелькании тел, в криках, во взмахах разноцветными плащами Марина совершенно не видела Эду и не понимала, что люди выкрикивают, переговариваясь друг с другом. Ей казалось, что все идет не так, что это безумие вот-вот остановится, прекратится; она надеялась на это и чуть ли не молилась, отыскивая взглядом Эду и умоляя небеса – кого угодно, Господа Бога, инопланетян! – чтобы все обошлось.
Должна же быть пауза, передышка?! Но ее не было.
– Ну, хитер!.. Ничего, - будто утешая себя самого, или успокаивая, произнес де Авалос, наблюдая, как беснуется на арене это исчадие ада. – Сейчас его укротят немного, поубавят его прыти… Давно не было такого резвого быка!
Однако, его надеждам не суждено было сбыться.
Бык, раздраженно фыркая, выскочил из толпы людей, что-то кричащих и пытающихся привлечь его внимание своими плащами, но он, кажется, уже избрал себе жертву – всадника-пикадора, который должен был перебить ему мышцы на шее, чтобы ослабить силу его атаки. Хитрое животное со всего размаху врезалось в лошадиный бок, повалив испуганного коня вместе со всадником, и налетело на поверженного человека.