Искра
Шрифт:
— Лучше бы дома сидела, а не шлялась с этим парнем Мальдонадо, как последняя шлюха.
Он даже не посмотрел на меня, просто уставился обратно в телевизор. Угадайте что там? «Семейные разборки». Забавно. Он и понятия не имел, что такое семья. В его мире это слово заканчивалось на маме. А когда её не стало… ну, мы с Аделин перестали иметь значение.
— Мы просто друзья, пап, — сказала я, унося посуду на кухню.
— Как бы не так. Принеси мои таблетки, слышишь?
Голос вдруг стал сладеньким, как сироп — на последней фразе.
Я поставила посуду в раковину и включила теплую воду,
Ривер уезжал. Это была моя жизнь. Больше не будет тихого смеха рядом с ним, не будет звёздных ночей, не будет той самой уютной близости, которую я прятала под маской дружбы. Вот и всё.
Мое сердце словно раздавливали, сжимали, пока не вытечет последняя капля крови. Моя жизнь не была ни гламурной, ни, по сути, наполненной. Она была долгом. Долгом вырастить Аделин. Долгом заботиться о папе.
Долг.
Я с грохотом поставила бутылку с таблетками на столешницу. Слишком громко. Слишком резко.
Долг.
Я открутила крышку. Папа снова закричал из гостиной — он устал ждать.
Долг.
И вчера это казалось нормальным, потому что у меня была одна маленькая вещь, которую я оставляла только для себя: Ривер.
А теперь я будто смотрела вперёд, на свой путь, и впервые осознала, насколько он пуст.
— Эйвери! — крикнул папа.
— Да, пап. Через секунду, — ответила я, зная, что если промолчу, он будет кричать ещё громче, пока не начнёт орать. А если я упрямо скажу, чтобы он сам поднялся и взял, что ему нужно… ну, тогда началось бы разрушение. Не нас — он ни разу не поднял руку ни на меня, ни на Аделин — просто ломал всё, что нам дорого. Чтобы доказать, кто здесь главный.
Мама погибла в автокатастрофе, после которой у папы была операция на позвоночник, и с тех пор мы вечно расплачивались за её потерю, за его нескончаемую боль и за то, что он потерял работу в полиции. В тот день они ехали за нами, чтобы забрать от бабушки. В его глазах, если бы нас никогда не было, она бы жила, а он остался бы цел и невредим — всё ещё полицейским.
Я знала, что это не так, даже если он никогда в этом не признается.
Это был наш общий секрет. Он хранил его, потому что не хотел сталкиваться с последствиями своих поступков. Я — потому что он был опекуном Аделин, и стоило мне открыть рот, он бы выкинул меня из её жизни. И тогда что с ней стало бы? Даже если бы я заявила о его халатности, нет никакой гарантии, что мне бы её отдали.
Я ополоснула посуду, загрузила в посудомоечную машину, потом достала его обезболивающее с верхней полки шкафа — на этой неделе я прятала лекарства именно там. Меняя места, я контролировала, чтобы он не превысил дозу.
Я взяла бутылку воды из холодильника и пошла к нему с таблетками.
— Наконец-то, — проворчал он и застонал, садясь на диван. Он проглотил таблетки и немного воды, потом почесал небритую щеку. Я уже давно сдалась и перестала просить его побриться. — Не думала убрать тут немного? — спросил он, махнув рукой в сторону хаоса в гостиной.
— Может, позже, — ответила я. — Мне нужно заехать в редакцию на пару минут.
— В газету? — усмехнулся он.
— Да, в газету. Где у меня работа. — Чтобы в доме
Он засмеялся. — Это не работа. Работа — это когда зарабатываешь настоящие деньги. Лучше бы ты ушла оттуда и взяла побольше смен в баре. Такая симпатичная девочка, как ты, могла бы неплохо зарабатывать на чаевых.
Я и правда зарабатывала неплохо. Уже почти накопила на первый семестр Аделин. Ещё лет пять — и, может быть, она сможет пройти весь колледж без тех кредитов, которые мне пришлось брать ради диплома по журналистике. Но этот диплом ещё и привёл меня к Риверу, и он стоил каждого цента этого долга.
— Ладно, если это всё, то мне нужно заняться делами.
Он переключил канал. — Принеси мне чистую одежду и сделай завтрак.
Я прикусила внутреннюю сторону щеки — и что-то во мне оборвалось.
— Скажи «пожалуйста».
— Что? — он наконец посмотрел на меня, глаза затуманены лекарствами, но широко раскрыты.
— Скажи «пожалуйста», — повторила я.
— С чего бы? — огрызнулся он, как капризный ребёнок.
Боль от неминуемой утраты Ривера превратилась в ярость.
— Потому что я ещё не переоделась после работы. Потому что у меня две работы, чтобы платить налоги, коммуналку и всё, что нужно Аделин. Потому что Ривер уезжает обратно в Колорадо, и это — моя жизнь. Так что мне нужно хоть немного понимания, пап, хорошо?
— Потеряла парня, да? — спросил он, снова уставившись в телевизор. Мне захотелось швырнуть этот грёбаный пульт прямо в экран.
— Он мне не парень.
— Тогда чего ты так убиваешься? Пусть уходит, найдёт себе женщину, которая о нём позаботится. Радуйся, что он уезжает отсюда, потому что мы никогда не уедем.
Я. Я никогда не уеду.
— Прекрасно. Очень поддерживающе.
— Ты права, — сказал он, слегка пожав плечами.
В груди стало чуть легче, как будто тот человек, которого я любила больше жизни, пробился сквозь облака, нависшие над ним одиннадцать лет назад. — Да?
— Это твоя жизнь. Ты её заслужила. А теперь принеси мне одежду — эта воняет.
— Так прими душ хоть раз, — бросила я через плечо, уходя от него и от запаха затхлости, который стал нормой в этой комнате с тех пор, как он решил больше не ходить в спальню.
— Следи за языком! — закричал он.
Я поднялась по лестнице и упала на кровать в своей комнате, уставившись в потолок.
Отдай его в дом престарелых.
Съезжай и оставь всё позади.
Ты уже взрослая. Ты не обязана оставаться.
Советы, которые давали мне друзья, проносились в голове, пока я лежала на кровати. Но эти друзья уже давно ушли дальше. Уехали в тёплые края, в большие города. У них не было родителей, о которых нужно заботиться.
И тут голос Ривера заглушил всё остальное. Он всегда понимал, почему я остаюсь, когда все остальные ушли. Семья умеет доводить нас до предела… но мы сдвигаем этот предел ради них.
Я посмотрела на фотографию, сделанную прошлым летом у воды. Его руки обнимали меня, подбородок покоился на моей голове, и мы оба улыбались в камеру. На нём не было рубашки, и татуировки в стиле трайбл растекались по груди, ещё больше подчёркивая рельеф его мышц — выточенных, натренированных линий, которые он так упорно поддерживал в идеале.