Искатель, 2007 №4
Шрифт:
— Ты научную статью цитируешь? — не выдержал Эдик.
— Ага. Моего приятеля, Жени Чорного, — не стал лукавить я. — А кем может стать зародыш человека, получивший способность размножаться?
— Половозрелым зародышем.
— Человечком с летающих тарелок. Они выглядят в точности как еще не выношенные дети. Месяце на пятом примерно.
— Дети не способны размножаться.
— Недоношенные обезьяны — смогли ведь? И потом, кто сказал, что и дальше люди будут размножаться естественным
— Ну… Я бы не хотел отказываться.
— Это ты от секса не хотел бы отказываться. А бабы от родов — за милую душу! Уже сейчас некоторые предпочитают кесарево. А в будущем…
— Что?
— Вариантов много. Самый очевидный — зачатие в пробирке, вынашивание в колбе.
— Или клонирование.
— Клонирование для вида хомо сапиенс бесперспективно.
Развития не будет. А что не развивается, то деградирует. Ты думаешь, почему динозавры вымерли? Клонироваться начали!
— Так что, секса не будет? — погрустнел Эдик.
— Будет. Много. Виртуального. Секс — отдельно, размножение — отдельно. А в общем… Думаю, у человечества нет будущего.
— Почему?
В саду что-то упало — глухо, тяжело, словно Кинг-Конг сорвался с небоскреба. Пиво в стакане Вольного, стоявшем на столе, качнулось, а в моем и вовсе чуть не расплескалось — я вскочил раньше, чем поставил стакан на стол.
— Ой, мужики… — пискнула из-за кустов Валентина.
Мы выскочили на дорожку, прорезавшую розовую стену — Вольный первым, потому что сидел ближе, я — вторым. Сделали по три шага — и остановились.
Точнее, остановился Эдик, а я врезался в его широкую спину.
И тоже остолбенел.
На краю семилетнего газона, гордости Валентины и предмете насмешек соседей, лежала летающая тарелка. Именно лежала — косо, неуклюже, словно человек, которому сделали подножку. Диаметр ее был метра четыре, не больше, высота — меньше двух. Цвет тарелки все время менялся — от серебристого, через все цвета радуги, до иссиня-черного и обратно, причем пятнами, словно тарелка была одета в камуфлу с динамически изменяющимся рисунком.
Первой опомнилась Валентина, опрометью бросилась к сыну, стоявшему метрах в пяти от тарелки и ближе к нам, чем к матери. На голове Вовочки был шлем, в руках — рогатка.
— Ты как, цел? — волновалась Валентина, ощупывая сына, словно привередливая хозяйка — курицу на базаре.
Вовочка снял шлем, обернулся.
— Я не хотел… Думал, это компьютерная игра такая… — объяснил он отцу, вырываясь из объятий матери. И то сказать — десять лет, почти взрослый мужчина. Женщины вечно нас недооценивают.
— Чего ты не хотел? — обрел дар речи Эдик.
— Сбивать тарелку пришельцев.
— Как ты ее сбил?! — задал Эдик неожиданный вопрос — последний из тех, какие нужно было прояснять в данном случае.
— Из рогатки.
— Я же ее у тебя отобрал!
— Мне Мишка новую сделал…
Вовочка всхлипнул, предчувствуя неминуемое наказание, и я понял: все-таки он еще ребенок.
Вольный достал мобильник, начал нервно тыкать в кнопки.
— Что ты делаешь? — не понял я.
— Звоню.
— Куда?
— Еще не знаю… В милицию, наверное…
Эдик отключил мобильник и начал крутить любимый клок волос.
— Ты уверен, что это не галлюцинация… массовая? — решил я озадачить его еще больше.
Тарелка не подавала никаких признаков жизни, но и не исчезала.
Так галлюцинация или нет? Нужно бы подойти, потрогать, но как-то неловко.
Точнее — боязно.
— Я теперь уже ни в чем не уверен. Может, и в самом деле нужно не в ментовку звонить, а в психушку?
— Что-то не хочется мне туда…
— Звонить?
— Попадать. Тарелка сейчас улетит, а мы останемся.
Валентина, обняв Вовочку, отвела его поближе к нам, под отцовскую защиту. И вовремя: невдалеке от подбитой тарелки проявилась еще одна, побольше. Именно так — проявилась, как фотография. Сейчас уже мало кто знает, как проявлялись старинные фото, как на белом листе фотобумаги, погруженном в проявитель, медленно, словно по волшебству, появлялось изображение. Эта тарелка стояла на трех тонких опорах, но они почему-то не производили впечатления ненадежных. Ее верхняя часть быстро изменила цвет и стала зеленой, нижняя осталась голубой.
В корпусе большой тарелки появился проем — словно на запотевшем стекле невидимая ладонь прояснила окошко. По мгновенно развернувшемуся трапу сошел маленький человечек, за ним еще один. Одеты они были в комбинезоны, цвет которых все время менялся. Лица и кисти рук гомункулосов были светло-зеленого цвета. Первый остановился прямо перед нами, второй подошел к подбитой тарелке. В руках его — маленьких, слабых, но очень проворных — появился какой-то приборчик. Человечек начал щупом этого приборчика тыкать в невидимые для меня отверстия на краях тарелки.
Большая тарелка тем временем исчезла — словно растворилась в воздухе.
— Ты их видишь? — спросил я.
— Вижу, — хрипло ответил Эдик.
— Зря психушку не вызвали.
— Зря. А теперь уже поздно.
Мы, люди, инстинктивно держались поближе друг к другу. Так, наверное, овцы сбиваются в стадо в минуты опасности.
Зеленый человечек скорчил гримасу.
«Не бойтесь! Я не причиню вам зла!» — раздалось у меня в голове.
Голос был — как от новомодных наушников, передающих звук прямо во внутреннее ухо, через костную ткань.