Искатель, 2005 №5
Шрифт:
Зато Артамон Лузгин швырнул ключи от амбаров Марье под ноги и, задыхаясь от злобы, прохрипел:
— Грабьте… может, этот хлебушек вам поперек горла станет…
— Ну ты, шкура! — Лицо комиссара Конькова пошло малиновыми пятнами. — Подними ключи и отпирай амбары сам, если хочешь нынче ночевать в своем доме.
Уже стемнело, когда обоз с зерном выехал с подворья Лузгиных. И хорошо расслышала Марья лиловые от злобы слова Артамона, сказанные только ей одной:
— А тебе, шлюха, потаскуха комсомольская, Лузгины этого грабежа вовек не простят.
Через два дня у небольшой деревушки Карабановки продотряд комиссара Конькова был
Когда Марья вернулась домой, мать подала ей клочок мятой бумажки.
— Вчера вечером на крыльце подобрала, — сказала Василиса Марковна, — а в бумажке той картечь была завернута.
У Марьи гулко застучало сердце, когда мать положила ей на ладонь картечь. Это была фирменная волчья картечь охотника Доронина: на ее свинцовом округлом боку четко проступала буква «Д». На сероватом клочке бумаги кто-то твердым почерком написал: «Готовься следом за комиссаром Коньковым».
Марья тихо опустилась на лавку и пушистыми ресницами прикрыла свои зеленоватые глаза. Теперь она нисколько не сомневалась, что уничтожение продотряда — дело рук Семена Лузгина. Ходили слухи, что видели его в Ачинске недели три назад, а вот дома он не объявился. И смотри, гад, больше трех лет берег патрон, который ему швырнула Марья на вечерке после выстрела. Иначе откуда бы появилась эта картечь на крыльце Дорониных. Злопамятен младший Лузгин, за собственное унижение и батькино добро кровью начал рассчитываться.
Поздно вечером в окно Дорониных кто-то робко постучал.
— Кого Бог принес? — сердито буркнула Василиса Марковна.
— Да это я, Тимошка, — приглушенно донеслось с крыльца.
Когда Марья открыла дверь, глянула на гармониста Тимоху, у нее под сердце подкатился холодный комок. Лицо Тимохи не то что было перепуганное — на нем застыл откровенный ужас: рыжие конопатины стали вдвое больше обычного.
— Батя меня к тебе послал, батя, — торопливо заговорил гармонист. — Люди у него какие-то были, я про ихние разговоры ничего не знаю. А батя мне сказал, что какие-то чехи на железной дороге советскую власть порушили. В Кумырку через день отряд карате-лей приедет. В первую очередь Захару Краснову и тебе концы наведут. И другим партийцам и комсомольцам. Батя говорит: плевать я хотел, что советской власти подписку давал, она меня в одних подштанниках оставила. Но за эту власть народ, и ее никаким чехам не одолеть. Беги, говорит, к Марье, пусть своих предупредит, а нам за это зачтется, когда Советы воз-вернутся. А еще, — добавил от себя Тимоха, — я сам видел Семена Лузгина, когда он на коне на родителе-во подворье заезжал. Всего два часа назад. Поберегись, Марья, вы же нам с отцом хоть и дальняя, а родня. Только обо мне никому ни гугу, пресвятой матерью тебя молю…
Все время, пока говорил эти слова, Тимоха трусливо поглядывал на окно, а потом метнулся в сенцы и сапоги его загрохотали по ступенькам.
— Ухожу я, маманя, — зашла в боковушку Марья, — собери мне дней на пять харчей. Весточку передам через тетку Анну. Будут спрашивать, скажешь, что уехала по своим делам в город. И ни слова больше, даже если бить будут.
— Кому я, старая, нужна, — вздохнула мать. — А Тимохин разговор я
— Не было его здесь, никогда не было, — твердо отрубила Марья, — и ты это запомни, иначе погубишь парня.
В доме Артамона Лузгина в это время потчевали сына. Из старых запасов Артамон достал четверть смирновской водки, стол ломился от жареного, пареного, соленого и моченого.
— Хана бальшевикам, — сыто икал захмелевший Семен, поглаживая русые усы, отпущенные в припятских лесах два года назад на фронте. — Верховный правитель Колчак и чехи их под корень изведут. Ко мне сейчас мои дружки подъедут, нужно тут, в Кумырке, с твоими и моими должниками рассчитаться.
— Это ты верно говоришь, — поддакнул сыну Артамон, — особо Захара Краснова и Марью Доронину ни в коем случае нельзя упустить. Главные заводилы они тут были, с них первый спрос.
Пятеро человек с Захаром Красновым остановились на опушке соснового бора на окраине Кумырки. Держали совет, куда уходить от внезапно нагрянувшей беды. Молоденький комсомолец Мишка Гаврюхин предложил подаваться в тайгу в окрестностях деревни Красновки. У его дяди там есть зимовье в глухом месте, а у дяди брат с германской вроде большевиком пришел. Короче, какая-то надежда есть связаться со своими. На том и порешили. Но тут заговорила молчавшая доселе Марья Доронина:
— У меня просьба есть, дядя Захар. Подождите меня до рассвета у Горячего ключа. Дело у меня, очень важное дело есть в Кумырке. Комиссар Коньков мне и на том свете не простит, если я его не исполню.
— Может, помощь нужна? — спросил Захар.
— Нет, я сама, вы только подождите меня у Горячего.
Марья забросила за спину пятизарядный «Ланкастер» и пошла в сторону огоньков Кумырки…
Утром в деревню пришел конный отряд карателей. С ними был белочешский офицер Карел Вальд. Возле дома Артамона Лузгина услышал он завывание баб. Спешившись, Вальд подошел к толпе во дворе. На белой холстине лежал рослый белокурый молодой мужик. Его лицо было изуродовано двумя страшными рваными ранами. Из избы вышел командир карателей есаул Горский.
— Чем же этого бедолагу так? — спросил у есаула белочех.
— Волчья картечь, — буркнул Горский, — местная большевичка Марья Доронина ночью прямо за столом застрелила этого красавца.
— А сама она где?
— Там вон… — показал плетью есаул на темневшую поодаль тайгу.
Василий ВОРОН
ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
фантастический рассказ
КУКЛА
Марта вывела новенькую на середину комнаты, что-то негромко сказала ей на ухо и вернулась на свое место. Новенькая неловко переминалась с ноги на ногу и недоверчиво озиралась. Никто вокруг, казалось, не обращал на нее никакого внимания, продолжая заниматься своими делами. Весельчак выбрался из-за своего стола и направился к ней.