Искатель, 2005 №5
Шрифт:
— Прихорашиваешься, сучка, — грохнув ведрами, закричала на дочку Василиса Марковна. — Рада, что выпустили тебя на волю, в разгул ударилась, материнские седины стала позорить?!
Крупная в кости, Василиса Марковна влепила дочери крепкую пощечину и побежала в боковушку, давясь горькими рыданиями. Марья, ошеломленная и пристыженная, судорожно комкала в руках отцовский подарок. Левая щека у нее полыхала.
Не было у Дорониных в этот день праздничного обеда по случаю Троицы. Мать не выходила из боковушки, а дочь до сумерек пролежала в малиннике под окном. Только к вечеру, когда хлопоты по хозяйству вновь сблизили мать и дочь, уразумела Марья, почему в их дом пришла ссора. Не стала она оправдываться перед матерью. За ужином только
…Веселье на сельской вечерке было в полном разгаре, на нее собралось больше, чем всегда, молодежи — ведь праздник же! — когда все с удивлением увидели девушку с ружьем, медленно подходившую к танцующим. Гармонист Тимоха от неожиданности сбился с такта, и трехрядка, взвизгнув, замолкла.
— Есть здесь Семен Лузгин? — прозвенел в наступившей тишине голос Марьи Дорониной.
— Здесь я, а что случилось? — поднялся с бревна Лузгин.
— Так вот, — снова зазвенел голос Марьи, — беру Бога и людей в свидетели, а ты, Семен, повтори, как я на тебя вчера ночью вешалась и в сеновал заманила, как ты миловался со мной.
В тишине лязгнул затвор ружья.
— Да что ты, Марья, — глухо заговорил Семен, — бабы невесть что плетут…
— Не юли! — крикнула Марья. — Ты не мне, людям говори.
Семен повернулся к толпе парней и девчат:
— Напраслину возводят… чиста девка… вот как перед Богом.
Сзади раздался выстрел. Семен Лузгин упал на колени. Кто-то из девок дико взвизгнул:
— Уби-и-ла!
— Не нужна мне его кровь. — Голос у Марьи был спокойный и умиротворенный. — Но так считаю: коли напаскудил человек, пусть за это ответ держит. Возьми, Семен, на память, — Марья швырнула целый патрон Лузгину, — в нем каждая картечина отцову метку имеет, букву «Д», чтобы знали, что стрелял Доронин. Бери и помни об этом, Лузгин!
Утром от колодца Василиса Марковна ходко бежала без ведер с одним гнутым коромыслом в руках. Сейчас она выправит его о бока доченьки. Но Бог дал ее дочери красивые длинные и быстрые ноги. Они унесли ее в соседнюю деревню Сосновку, где жила родная тетка Анна, тоже Марковна, только в отличие от своей сестры имевшая кроткий характер. У нее-то и переждала Марья неделю, пока великий гнев не оставил душу и тело ее крутоватой маменьки.
Революцию в Кумырку привез на скрипучих санях списанный из армии по ранению фронтовик Захар Краснов. Несколько дней он дожидался в Ачинске попутной оказии, чтобы добраться до родной деревеньки, порядком поопух от самогонки, квартируя у свояченицы, когда в один из февральских дней памятного семнадцатого года город взбудоражила невероятная новость: император Николай II отрекся от престола.
Телеграфисту, который больше суток утаивал эту столичную новость от народа, изрядно намяла бока радостная возбужденная толпа. У свояченицы Краснова, торговавшей на станции требухой и печенкой, подчистили содержимое ведерного чугуна да еще пригрозили, что повесят на балконе рядом с жандармом за измывательство над трудовым народом.
Краснов засобирался домой, оставив в виде платы за приют грязное исподнее бельишко. В это время растрепанная свояченица влетела в избу с такой скоростью, словно за ней гналась свора голодных собак. Из ее причитаний и воплей Захар понял одно: все у нее сожрали, бесценный чугун разбит и пришел конец света.
Захар с тощим вещмешком подался на митинг к городской управе, с чисто крестьянской дотошностью вызнал, что к чему, и — была не была — пехом потопал по скрипучему снежку в сторону Большого Улуя. На счастье, его скоро догнали троицкие мужики на санях, и так, на перекладных, Захар к полудню третьих суток добрался в родную Кумырку. Весть о революции
Вечером в избу к Захару народу набилось, как на свадьбу. И в какой уж раз, дергая острым кадыком, Краснов рассказывал, как на митинге у городской управы с балкона каменного двухэтажного дома то ли большевик, то ли меньшевик в драповом пальто и мятой шляпе кричал, что царь-кровопийца свергнут и народ теперь пойдет в светлое будущее.
— Брешешь ты все, Захар, — набычился крепкий мужик, владелец маслобойки и мельницы Артамон Лузгин. — Мне вот сын Семен на днях письмо прислал с германского фронта. Пишет, что православные доблестно воюют за царя и Отечество. Откуда же бунту и смуте быть, коль войска за царя геройски стоят?
— Письмо от Семена в нашу глухомань небось три месяца добиралось. А за это время… — Краснов махнул рукой. — Нет царя — и точка. А с твоим Семкой я в одной роте служил, гибко гнул спину перед начальством, в стукачах ходил. И моли Бога, Артамон, чтобы он живым домой вернулся. Так он солдатам насолил, что и не от германской пули может погибнуть.
— Ну, мы это еще посмотрим, кому допрежь и от чьей пули погибать, — синим пламенем полыхнули глаза Артамона. — Сам, небось, дезертировал, на императора всякую ахинею несешь… Как бы за это не пришлось поплатиться, Захар.
Лузгин зло саданул дверь ногой и вывалился из избы. Марья в это время поднималась на крыльцо.
— И ты туда же, касатка, — осклабился Артамон. — Вот погодите, настоящие фронтовики возвернутся, они здесь порядок наведут.
Зря лютовал Артамон. Шло время, а порядком что-то и не припахивало. Приезжал из Ачинска уполномоченный Временного правительства, долго и натужно говорил о войне с германцами до победного конца, после этого ачинский военный комиссар мобилизовал несколько парней на эту самую войну, на том все перемены и кончились. А ближе к осени в Питере, как и во всей стране, большевики дали Временному правительству под зад, и в уезде установилась советская власть. Захара Краснова назначили председателем сельсовета, а Марью Доронину избрали секретарем комсомольской ячейки, которая вскоре образовалась в Кумырке.
Поначалу и советская власть особых перемен за собой не принесла. А потом кое-кому стало тошнехонько. У Артамона Лузгина в общественное пользование забрали маслобойку и мельницу. Таким же Макаром поступили с отцом Тимохи Корчагина, владевшим небольшой лесопилкой. Матвей Корчагин, набравшись белоголовой до дыма, несколько раз порывался спалить лесопилку, и его увезли в город два молчаливых человека в кожаных тужурках.
Вернулся Матвей из Ачинска через три месяца смирнее смирного, на его отощавшем заду свободно болтались штаны в клеточку, а на лице седовато-рыжие волосенки стояли под прямым углом. Дома он в один момент опростал полуведерную чашу жирных щей с бараниной и с урчанием навернул горшок пшенной каши с топленым молоком. Его жена Матрена, широко распахнув свои по-коровьи желтоватые глаза, с тихим ужасом смотрела, как набивал утробу ее оголодавший в городе муж. На семейном совете Матвей поведал, что отпустили его домой, взяв подписку: он, Корчагин, никогда и ни при каком случае не будет охаивать новую власть, а тем паче выступать против нее или помогать ее врагам.
— А ты, рыжий шкет, — Матвей потряс в воздухе кулаком, обращаясь к Тимохе, — чтобы больше никогда никаких похабных частушек про Советы не играл, а то от тебя и твоей гармошки одни белые пуговки останутся.
Слово, данное советской власти, Матвей Корчагин держал крепко. Когда Марья привела в его двор бойцов продотряда изымать излишки хлеба, бывший владелец лесопилки без шума открыл двери трех амбаров. И, видя эту его покорность, комиссар отряда Иван Коньков, наживший туберкулез в туруханской ссылке, взял у Корчагина зерна даже меньше, чем можно было взять. Да и в то время, когда грузили мешки, отворачивал в сторону свое лицо, на котором нездоровым цветом желтела кожа.