Искатель, 2005 №3

Родионов Станислав Васильевич

Внезапно он отстранился, спокойно и отрешенно попросил: «Покажите мне ее». Вега зарыдала сильнее. Потом с безнадежной покорностью взяла его за руку и повела. Они шли длинными коридорами, залами. Шли как сомнамбулы, и встречные в испуге расступались перед ними. Вот она раскрыла одну дверь, вторую и, пропустив его вперед, осталась в пустом холодном шлюзе, не смея следовать дальше.

Перед ним на мраморном столе под стеклянным колпаком лежала Вега. Он медленно подошел к столу, жадно вглядываясь в любимое и родное лицо, хотел наклониться, чтобы поцеловать, но натолкнулся на холодное, равнодушное стекло. Вега была рядом, но недоступна, и это обостряло безнадежность и отчаяние. Сколько пробыли

они там вместе? Бесконечно мало для прощания и бесконечно много для одиноко рыдающей в шлюзе Веги.

Вышел он уже внешне спокойным, собранным, принявшим решение. Твердо отстранив бросившуюся за ним Вегу, он почти бегом преодолел бесконечные коридоры и исчез за стеклянной дверью института. Больше его не видели.

Олсен замолчал и отвернулся к окну, вновь уйдя в свои мысли. Молчал и я, не то чтоб потрясенный — меня уже давно ничто не потрясало, — но немного удивленный и, как бы это сказать точнее, встревоженный, что ли.

— Так что же мы любим? — внезапно прервал затянувшееся молчание мой спутник. — Внешность? Внутренний мир? Или их сочетание? Почему, если бы несчастный случай, например, изменил внешность Веги, мой знакомый никогда не отказался бы от нее, а здесь так произошло? Объясните это противоречие.

Я впервые не знал, что ответить. Этот мир психологической неопределенности не был моим миром. Я привык к ясности и трезвой логике. Но ответить сакраментальной фразой «Чужая душа — потемки» сейчас уже не мог. В глубине моего мозга зародился и, видимо, развивался какой-то процесс, который беспокоил меня и не давал собраться с мыслями. Но отвечать было все же надо, и я промямлил:

— Видимо, для вашего приятеля все-таки определяющее значение имела внешность. Не так ли? Но, возможно, я ошибаюсь. — И неожиданно для себя брякнул: — Чужая душа — потемки.

Олсен взглянул на меня, ничего не ответил и опять отвернулся к окну. Я был несколько смущен и озадачен. Не своей несообразительностью, нет. Оказывается, рядом с моим геометрически строгим и четким миром мужественных людей, искателей, пионеров, миром планет, систем и галактик, существует мир людей и их отношений. Яркий, но очень сложный. И, с очевидностью, интересный.

Мой взгляд упал на светившийся красным светом экран внешней связи корабля. Сектор радиомолчания! Минуты, когда межпланетные корабли не имеют права на прием и передачу информации, а слушают эфир — не подает ли кто сигнал бедствия, не нужна ли кому-нибудь помощь. Я знал, эта традиция имеет многовековые корни и воспринята космическим флотом еще от морского флота Земли. За сотни лет она была нарушена только один раз незадолго до начала Эры Воссоединения. Тогда какой-то безумец, спасая свою любовь, бросил в эфир в «минуту молчания» отчаянный призыв к своей возлюбленной. За такое полагалось жестокое наказание. Сотни кораблей слышали этот «SOS» любви, вполне могли запеленговать источник и определить нарушителя. Но ни один капитан не сообщил в морскую инспекцию о передаче, не выдал радиста.

Впервые услышав эту историю, я подумал, что оторвал бы руки и ноги эгоисту, который ни в грош не ставил чужие жизни. А что я думаю сейчас? Может быть, я был не прав и на свете есть нечто выше логики, сильнее формального понятия о долге.

Я смотрел на экран и думал о людях, которые могут пожертвовать собой во имя других. Не человечества в целом, а конкретного, отдельно взятого человека. Невольно возникли в памяти строки рубаи древнего поэта Омара Хайяма, запомнившиеся мне еще с Академии: «Чем за-общее счастье без толку страдать — лучше счастье кому-нибудь близкому дать. Лучше друга к себе привязать добротою, чем от пут человечество освобождать».

Я смотрел на экран и словно заклинал его в чем-то. На душе стало тревожно. Олсен сидел рядом, сгорбившись,

устремив неподвижный взгляд в одну точку. Кровавый, живой, пульсирующий экран опять притянул мой взгляд. Время молчания еще не прошло, еще двадцать минут. Что же меня так встревожило? И почему Олсен, вдруг оторвавшись от своих раздумий, тоже напряженно и растерянно смотрит на экран.

И тут экран начал бледнеть. Это было невероятно и нереально, как наваждение. Вот он стал из розового голубым, и по этому фону побежали, понеслись, полетели такие знакомые и теперь рвущие душу слова, повторяемые динамиком: «Олсен, родной, любимый, это была ошибка! Я жду! Твоя Вега ждет тебя!»

И всё. Экран опять стал краснеть. У меня все плыло перед глазами. Проскочили обрывки мыслей о переселении душ, повторяемости прошлого и еще чего-то такого же. Олсен рванулся с кресла. Я сидел рядом и явно мешал ему.

— Пустите, ну пропустите же меня скорее! — крикнул он и, сбивая колени о кресла, ринулся прочь из холла.

Через некоторое время, нарушая все законы космических полетов, наш гигантский межзвездный лайнер стал тормозить. Потом я увидел, как от борта корабля отвалила одна из двух запасных ракет и стартовала по направлению к Земле.

Прошло несколько месяцев. Я все еще летел в свое никуда, по временам погружаясь в сон на две-три недели и пробуждаясь в заданное собою же время, чтобы просмотреть газетные новости, полученные с Земли, поразмяться и, так сказать, оглядеться вокруг. Тогда я шел в холл, садился перед экраном и во всех деталях вспоминал историю, свидетелем которой невольно стал. При этом я все время смотрел на экран, особенно когда он наливался красным цветом. Чего я ждал от него?

Однажды, развернув газету, в разделе «Коротко о разном» я прочитал небольшую статью, в которой говорилось о двух людях, потерявших и нашедших друг друга в нашей мешанине времени и пространства; об успешном опыте двойной пересадки мозга, его мотивах и результатах. Под заметкой был помешен снимок мужчины и женщины. В мужчине я сразу узнал своего бывшего попутчика Олсена, а женщина была самая обыкновенная с чуть вздернутым носиком, водопадом темных волос и большими лучистыми глазами, так похожими на… Я взглянул в окно. Прямо передо мною сияла Вега, чистая и прекрасная, как глаза тех единственных, которых мы любим.

И вдруг потрясающее чувство одиночества и пустоты обрушилось на меня. Я с трудом проглотил подступивший к горлу тугой комок. Миры, галактики отступили далеко-далеко. Я был один. Ничтожная биологическая пылинка, возомнившая себя покорителем Вселенной. Кто ждал меня? Кому я был нужен? Перед глазами спокойно и насмешливо алел экран внешней связи, а впереди был путь по времени сравнимый почти со всей моей оставшейся жизнью — путь в НИКУДА.

Кирилл БЕРЕНДЕЕВ

СРОЧНЫЙ ВЫЗОВ

фантастика

Таможенник мрачно смерил взглядом подошедшего к нему благообразного седого старца с длинной бородой, в просторных белых одеждах, порядком измятых. И молча покачал головой.

— Но почему? — возмутился старик, размахивая регистрационной карточкой. — Ведь дело первостепенной важности. Я и так проторчал на контроле уже целый час, опаздываю неимоверно.