Искатель, 2005 №1
Шрифт:
— Да, — уважительно произнес художник, — я слышал, что евреи никогда ничего не забывают. Теперь убедился.
— Евреи? — настала очередь удивиться детективу. — Вы думаете, я еврей?
— Но… Ваша фамилия… Тильман…
Манн расхохотался так, что где-то за его спиной, должно быть, в стеклянном шкафу с посудой, что-то тихонько звякнуло.
— Дорогой Христиан, — сказал детектив, отсмеявшись. — Вы позволите мне вас так называть? Дорогой Христиан, все художники обладают замечательным зрением, но плохо воспринимают информацию на слух, верно?
— Я… что-нибудь не так…
—
— Ян ван Веер, да. Вы его знаете.
— Безусловно. Мое имя Тиль. Фамилия — Манн. Тиль Манн. А вам послышалось…
— О Господи, — простонал Ритвелд. — Извините… Простите, я не хотел…
— Не хотели — что?
— Обидеть вас.
— Почему вы могли меня обидеть, назвав евреем?
— Ну, я не знаю, люди по-разному относятся…
— Дорогой Христиан, — сухо сказал Манн, выпрямившись в кресле, насколько это было возможно, сидя на мягком, проваливавшемся сиденье, — давайте вернемся к делу.
— Да-да… — поспешил согласиться художник.
— Итак, я изложу последовательность событий, имеющих, возможно, отношение к смерти Койпера. Семь лет назад он по вашему заказу написал копии картин. Копии были доставлены в типографию Кейсера для того, чтобы сделать с них клише для печати. В ту же ночь типография сгорела дотла — картины тоже. Никто не знал, что сгорели копии. Вы и Кейсер получили страховку и семь лет ни словом не обмолвились о том, что картины целы. Вы хранили их все это время… где, кстати?
— А? Да, хранил. В мастерской. В подсобке. Иногда я смотрел на них и мечтал…
— Мечтали все-таки выставить эти шедевры — вы ведь и сами полагали, что картины прекрасны. И придумали, как вам показалось, гениальный ход: сообщили прессе, что восстановили картины по памяти. Хорошо потрудились. Все получилось один к одному. Замечательно. Вы устроили вернисаж, и критика единодушно решила, что «новые» картины гроша ломаного не стоят.
— Ну, это слишком! — запротестовал Ритвелд. Он даже встал со скамеечки и принялся ходить по комнате, исчезнув из поля зрения детектива. — Это вы совсем…
— Хорошо, — не стал спорить Манн. — Но пролежавшие семь лет картины почему-то показались вовсе не такими замечательными, оценки изменились, цена упала. Из чего следует, что оценки произведений искусства — чистая вкусовщина и конъюнктурщина.
— Вы так считаете? — сказал голос Ритвелда откуда-то со стороны окна.
— А вы — нет? Вы считаете, что картины, пролежав семь лет, потеряли художественную ценность?
— Они стали лучше! Они… В них появилось что-то, чего раньше не было! Я-то это вижу!
— Изменились вы, а не картины, — вздохнул Манн. — Впрочем, не будем спорить. Дальше. На следующий день после вернисажа Койпера находят мертвым. Врачи говорят — сердечный приступ. Вы утверждаете, что произошло убийство.
— Да, и хочу, чтобы вы это распутали, — твердо сказал художник.
Манн уперся обеими руками в подлокотники и попытался рывком подняться из кресла, которое вело себя подобно хищному южноамериканскому дереву-людоеду, заглатывающему свою жертву. Рывком не получилось, и детектив сполз к краю сиденья, оттолкнулся от спинки и бросил тело вперед —
— Что с вами? — воскликнул Ритвелд, но не сделал и шага, чтобы помочь Манну подняться: наверняка он не в первый и даже не в десятый раз устраивал этот фокус со своими гостями и наблюдал, как человек корчится, оказавшись в нелепой и, возможно, непристойной позе. Милый фокус. О характере хозяина он говорил больше, чем его картины.
Манн поднялся, обтер пальцы лежавшей на каминной полке салфеткой, подошел к Ритвелду, стоявшему у окна, и только теперь, впервые за время разговора, посмотрел художнику в глаза.
— Вы действительно хотите знать правду? — требовательно спросил он. — Какой бы она ни была?
— Конечно, — спокойно сказал Ритвелд, выдержав взгляд без малейшего напряжения. — Для того я вас и нанял.
— Вы меня еще не наняли, — отрезал Манн. — Мы не договорились о гонораре.
— Сколько? — спросил художник, не отводя взгляда.
— Одна, — сказал детектив.
— Что «одна»? — не понял Ритвелд. — Тысяча? Гульденов? Долларов?
— Одна картина, — пояснил Манн. — Всего их шесть, верно? Вы их продадите. Пусть даже за них и дадут цену, меньшую, чем дали бы семь лет назад.
— Да, — кивнул художник. — Я понял. Странные расценки, но ваше дело. Согласен. А если я не стану продавать картины?
— Станете, — уверенно сказал Манн. — После смерти Койпера — обязательно. Только не продешевите — я хочу получить настоящую цену.
— Это может продлиться довольно долго, — предупредил Ритвелд. — Не так просто продать шесть картин, тем более что критики…
Манн отмел жестом возможные препятствия.
— Неизвестно, — сказал он, — кто добежит до финиша первым — вы, продавая картины, или я, расследуя смерть Койпера. Если вы согласны, то я хотел бы взглянуть на них. Они у вас в мастерской?
— Да, — сказал Ритвелд. — Не знаю, что это вам даст. Альберт жил на другом конце города…
— На Керкстраат, — кивнул детектив. — Дом шестнадцать. Туда я поеду потом. Сначала — картины.
Похоже, Ритвелд или не умел считать деньги, или полагал, что деньги — тлен и обращаться с ними следует, как с плохо нарисованной картинкой. Манн размышлял об этом, не сумев пока выбрать правильную, на его взгляд, версию. Ритвелд уже который год входил в обойму лучших живописцев Голландии — в первой десятке он был наверняка, а может, даже и в первой пятерке. Ван Барстен, конечно, дал бы Ритвелду десять очков вперед, а еще Манн мог назвать Хер-вудса, хотя не понимал и не принимал его творчества, если можно назвать творчеством игру с кубическими предметами разных размеров и раскраски. Как бы то ни было, детектив знал точно: картины Ритвелда хорошо шли на аукционах, а в прошлом году «Мальчик на берегу канала» был продан на Сотби за цену, о которой грезил бы наяву любой современный автор. Манн не помнил точно, но конечная сумма составляла то ли сорок, то ли сорок пять тысяч долларов, и ушел «Мальчик» в чью-то частную коллекцию.