Искатель, 2004 № 06
Шрифт:
Бока корабля, нижней частью касавшегося земли, тяжело вздымались и опадали. По широкому проходу, за которым открывался наклонный ярко-красный коридор со слизистыми стенами — горло, ведущее в живое нутро органического звездолета, — спускались последние паны.
Ян споткнулся, обеими руками вцепился в Елену.
— Дядя говорил, это… этот корабль может улететь куда-то далеко. Я могу войти в него и тоже улететь? Может, там есть другие места? — спросил он, и бесполый голос тележки прошептал в ответ: «Да».
У основания дерева, среди расползшихся по земле, покрытых засохшей пылью корней, зияли отверстия. Изнутри шел жар. Вверху гудели молнии и шелестели потоки атмосферной крупы, но здесь было тихо.
— Пойдем, — прошептала Елена.
Рядом
Потом он то приходил в себя, то опять попадал в другое место. Он бродил среди заросших травой холмов — и видел мерно двигающиеся сводчатые потолки живых коридоров, купался в синей реке — и лежал на тележке, прижав щеку к теплому, исходящему влагой телу, медленно катившемуся внутри горячего тела дерева, он грелся в лучах солнца — и чувствовал жар древесной сердцевины. От жара тележка пузырилась и таяла. Потом Ян увидел солнце — но не то, что своими лучами озаряло другое место. В сердце дерева, в гнезде из индиговых веток, горело маленькое, злое, ярко-оранжевое солнце, покрытое красной сыпью, и Елена прошептала на ухо Яну, что надо сделать. Он сломал ветви, и маленькое солнце растеклось слюдяными потоками, цвет их потускнел, из оранжевого стал розовым, таким же, как у тележки; потоки устремились по коридорам, дальше и дальше, к концам ветвей — и сорвались с них, окутав крону гелевым облаком.
Глотая слезы, Ян вышел из отверстия между огромных корней. На склонах кратера беспокойно ворочались паны, чинке летали среди ветвей и маслянистых канатов, пытаясь увернуться от потоков розового. Прижав к груди древесную сетку с останками умершей Елены, Ян вернулся в музей. Он отыскал коридор с диорамой и, перешагнув через разломанную статуэтку козлоногого бога, вошел в нее. В голубом небе появилась узкая трещина, а один из холмов был смят и сломан его ногами, но Ян не видел этого. Он ступил на шелестящую траву, слыша щебет птиц и плеск реки. Чувствуя тепло солнечных лучей и дуновение ветра, пошел вперед.
Розовое облако продолжало расходиться от ветвей и вскоре накрыло музей. Алый зев звездолета панов судорожно сократился, будто звездолет сглотнул. Мышцы напряглись, громоздкая туша оторвалась от земли и исчезла в грязных небесах.
За несколько часов вал геля разошелся по городу. Около месяца ему понадобилось, чтобы подмять под себя ближайшие поселения, он поднялся над округой через полгода, а спустя три скрыл Евразию. За пять лет гель распространился над океанами и, смешавшись с водой, опустился ко дну. Круговая волна шла дальше, через берега, русла высохших рек, низины и горы. Гель захлестнул Америку и Японские острова, спустился по Африке и Австралии, преодолевая океаны, накрыл паковые льды — и спустя двадцать три года сомкнулся. К тому времени на планете не осталось ни одного человека, никого, кто бы жил в кислородной атмосфере. Паны тоже исчезли, в мировом гелевом океане плавали лишь озаренные искрой сознания первобытные сгустки. На северном полюсе появился росток еще одного дерева.
К тому времени Ян был совсем в другом месте.
Сергей БОРИСОВ
ПО ПРОЗВИЩУ КАИН
Следствие было долгим, а суд — коротким. Ваньку Каина за все его прегрешения приговорили к колесованию. Несколько дней спустя, однако, помиловали. Выжгли на лбу и щеках
Вор по призванию
С детства Иван Осипов из села Иванова Ростовского уезда Ярославской губернии был склонен к разного рода пакостям и воровству, за что не раз был бит как сверстниками, так и взрослыми. Ребятня всей кучей наваливалась на Ваньку, потому что был он не так силен, сколько увертлив. Мать стегала мокрой холстиной. Соседи лупили чем ни попадя. Барская челядь секла ивовыми прутьями, вымоченными в бочке с оставшимся от огурцов рассолом.
— А ты не воруй!
Без толку. Не воровать Ванька не мог. Он тащил все, что лежало плохо и лежало хорошо. Причем предпочтение отдавал второму, поскольку азартен был без меры.
Так и в деревне было, и позже, когда тринадцати лет от роду, а родился Ванька в 1718 году, отправили его в Москву — в услужение к богатому купцу Филатьеву. Тот оказался нрава крутого: чуть что сам брал полено и ну провинившегося охаживать. Пощады от него никто не ведал, так что не раз приходилось Ваньке, пойманном на очередной краже, отлеживаться после побоев в сарае, кровью харкая. Но стоило Осипову оклематься, он тут же начинал выискивать, что бы еще умыкнуть. Нехитрую добычу Ванька сбывал барышникам, а на вырученные медяки наедался в кабаках от пуза, после чего с удовольствием слушал, как босяки рассказывают про Хлопку Косолапого, который со своей ватагой при Борисе Годунове чуть Москву не занял; про скорого на расправу Ивана Болотникова и удалого Стеньку Разина; про Кудеяра, который вроде как бессмертен, потому как и при Грозном о нем говорили, и при царе Петре он озоровал, и в нынешние годы его, говорят, люди видели. Да мало ли на Руси есть и было татей!
В общем, рос Ванька человеком никчемным, и быть ему с годами забритым в рекруты, но тут барышники познакомили его с настоящими разбойниками — из тех, что под Каменным мостом ошивались. Одного из ватажников, отставного матроса Петра Романовича Смирного по прозвищу Камчатка, тронули жалостливые рассказы паренька: мол, пластается на дворе от зари до зари, а все мало — поленом подгоняют.
— Оно конечно, — кивал Камчатка. — У купчин московских не забалуешь. Семь шкур готовы спустить. Ты вот что, хлопец, хочешь с нами остаться? Только учти — назад дороги не будет!
Ванька с ответом не замедлил:
— Хочу!
Той же ночью Ванька пробрался в покои Филатьева, отомкнул хитрой железякой, полученной от Смирного, замок на сундуке, выгреб все ценное — и в окошко. На улице отдал поживу Камчатке, сам же направился к дому приходского священника, который все пытался наставить отрока на путь истинный и надоел тем хуже горькой редьки. Выставив стекло, Ванька проник в дом и стащил рясу, серебряный крест и несколько икон в дорогих окладах.
— Лихо! — оценил эти «подвиги» Камчатка, той же ночью представляя Ваньку разбойникам, гревшимся у костра в одной из арок Каменного моста. — Будто рожден для ремесла нашего. Честный вор из мальца выйдет! Ну, я свое слово сказал, теперь пусть кумпания решает.
Смирный поклонился и сел. Ватажники перешептывались, качали головами: больно мал… Зато удал!
— Принимаем, — проговорил заросший диким волосом разбойник в лаптях и драной сермяге. — Законы-то наши знаешь?
Ванька выступил вперед. Руку вытянул; в ней — рубль, взнос в «общак». Покосился на Камчатку. Тот поднялся и произнес торжественную речь на воровском жаргоне, в которой иной московский обыватель распознал бы разве что три-четыре знакомых слова.
— Теперь — «крещение», — сказал бородатый мужик.