Ищи ветер
Шрифт:
Шины зашуршали по гравию: я свернул на проселок, оставалась всего пара километров. Стук камешков по днищу машины разбудил Тристана.
— Где это мы? — недовольно поинтересовался он.
— Почти приехали.
Он окинул окрестности ничего не выражающим взглядом. Майский день, зеленеющий лес.
— Да, живешь ты и впрямь в самом центре какой-то дыры.
— Скорее уж в пригороде этой самой дыры.
— Как ты тут живешь? Я бы спятил.
Я улыбнулся. В нескольких метрах от машины из чащи выскочил заяц. Тристан подскочил от изумления.
— Гляди!
— Вижу.
Уже третий перебегал дорогу, пока мы ехали.
— Ого…
— У меня их десяток в морозилке.
Он недоуменно вытаращился на меня.
— Ты… как… ты охотишьсяна
— Зимой ставил силки.
Он расхохотался.
— Моя сестра вышла замуж за Дэниела Буна [3] !
— Твоя сестра развеласьс Дэниелом Буном…
Я и забыл, до какой степени Тристан напоминал мне Монику, даже если специально не старался. Пока он спал, я подмечал на его лице черточки, которые считал неповторимыми. В раздвоенной складочке между бровей я видел Монику. В нервно закушенной нижней губе — Монику. Не сказать, чтобы мне это было неприятно, и все-таки…
3
Дэниэл Бун — знаменитый американский первопроходец, следопыт, один из первых поселенцев в Кентукки, популярный персонаж американского фольклора.
Я остановился у обочины, сообщил Тристану, что мы приехали. И выразил желание, чтобы он, перед тем как выйти из машины, все-таки оделся — из-за соседей. Их у меня всего двое, Роджер и Маржолен, тихие, боязливые пенсионеры, они коротают свои дни перед bay window [4] , словно смотрят бесконечно длинный и нудный сериал. Тристан попал сюда впервые и с любопытством рассматривал дом, галерею, деревянные перила. Я толкнул дверь ногой: руки были заняты сумками.
4
Застекленный эркер. ( англ.)
— Ты не запираешь? — удивился Тристан.
— Хм… Знаешь, в сладких слюнях насчет сельской жизни есть доля истины… Захвати немного дров, вон там, ладно?
Поленья он взял сырые, но я ничего не сказал. Положил сумки на кухонную стойку и сразу разжег огонь в печи, чтобы выгнать сырость. Достал из холодильника две банки пива, машинально протянул одну Тристану. Пожалуй, не самая лучшая мысль. Ну да ладно, с одного пива…
— Показать тебе дом?
Он рассеянно кивнул, разглядывая коллекцию чайных ложечек, красовавшуюся на стене над печкой. Моя бабушка собирала их лет пятьдесят, и посмотреть было на что. Не какое-нибудь барахло из сувенирных лавок в duty-free. Почти все из чистого серебра, привезены с разных концов планеты — ну, скажем так, отовсюду, где хоть какое-либо время хозяйничали англичане. Индия, Африка, Карибские острова, Гонконг. История империи, представленная в застекленном шкафу красного дерева. Бабушка уже много лет здесь не бывала, но я не тронул ни одной ее безделушки. Каждый уголок напоминал мне, что в этом доме я всегда останусь лишь гостем, даже если проживу в нем до конца своих дней. Похоже, я предпочитаю именно такие дома — незыблемые. Принимающие меня как жильца, тепло и равнодушно. Полагаю, мне не всегда это нравилось. Когда-то и мне доводилось самовыражаться через жилище, метить комнаты несмываемыми надеждами, красить стены в тошнотворно голубой цвет. Веселые медвежата, кружевные занавесочки, все это было, да. И колыбелька. Я до сих пор в кошмарных снах убегаю от своры веселых медвежат. Одолеть медвежат может только ативан, и то не всегда. Я показал Тристану спальни, он облюбовал самую маленькую, под крышей, с наклонным потолком. Потом мы вышли на галерею над песчаным пляжем в тридцать шагов шириной; с нее открывается классный вид на озеро, которое носит крайне непоэтичное имя — озеро Экер. Имя, не воздающее должное его красотам, но в конце концов, меня вот назвали Жаком, и не скажу, чтобы мне от этого хуже жилось. Впрочем, кто
Мы потягивали пиво, расположившись на старых качелях. Их повесил мой дед в семьдесят втором году, а они все целехоньки, как ни в чем не бывало. Солнце еще не припекало. Тристан скользил взглядом по водной глади, чуть покачивая головой.
— Это твое? — спросил он, кивнув на маленькую пристань с моторкой.
— Угу. Вся территория моя, вон до той поваленной ели, видишь?
— Ишь ты. Это сколько ж… гектаров?
— Понятия не имею. Честно говоря, я никогда не знал, что это такое — гектар. А ты знаешь?
— Нет.
— Вот!.. Если бы я тебе сказал, ну, например, восемнадцать гектаров, что бы это тебе дало?
— Мало ли…
Я расхохотался. Ну что мы за идиоты, два сапога пара.
На следующее утро глаза у Тристана были красные — плохо спал, сразу видно. Наверное, из-за тишины. С закоренелыми горожанами такое случается: ночная тишина кажется им звучащей. Как будто гул наполняет уши, низкий, давящий. Это проходит, и скоро начинаешь различать всевозможные шорохи, потрескивания и другие убаюкивающие звуки, надо только заставить себя не выискивать за лесом далекий гомон автострады, рев моторов, шипение шин и вой сирен.
Я занялся приготовлением кофе. Тристан выполз на галерею. Утренний туман уже рассеивался над озером, можно было разглядеть другой берег в дымке и два островка. Я иногда брал на рассвете лодку и отправлялся пить кофе на середину окутанного туманом озера. Более диковинного ощущения не могу припомнить — как будто находишься в пузыре, выпавшем из времени, зависаешь между небом и землей, один в абсолютном нигде.Такого покоя я никогда не испытывал, ощущение почти невыносимое, словно побывал на грани небытия, ощутил его прикосновение. Странное после этого бывало состояние, иногда весь день, до вечера. Делать так каждое утро я не рисковал.
Кофе мы пили на галерее. Сто лет я не принимал гостей, даже забыл, как это бывает, когда встаешь утром и есть с кем поговорить. Правда, что это мне взбрело в голову — выкрасть Тристана из больницы? Мы уже сколько месяцев не общались. Я позвонил ему просто так, безо всякого дела, и попал на Луизу, его в очередной раз «бывшую», — она зашла забрать какие-то вещи. Я надеялся, желая добра и ей, и Тристану, что эти двое, наконец-то, расстались окончательно после семи лет кромешного ада, разрывов и измен «в отместку». Она-то и сообщила мне, презрительно и почти радостно (досада, привычка), что Тристан в психушке, куда его доставили после особо крутого загула, когда он чуть было не проломил какому-то типу голову трубкой телефона-автомата. Судя по всему, он еще много чего натворил, а этим подвигом просто увенчал бурный вечерок. Двое друзей отвезли его в больницу Сен-Люк, иначе ночевать бы ему в участке. Узнать подробности мне не удалось: в сухом тоне Луизы прорывалось такое раздражение, что я не стал расспрашивать. Кстати, я не знаю, умеет ли она вообще разговаривать иначе. Наверное, все-таки умеет.
Я пил кофе и думал, что у любого может быть тысяча причин проломить кому-то голову в баре, а вот выбор оружия, действительно, свидетельствует о серьезном психическом расстройстве.
— Тристан, ты когда-нибудь рыбачил?
— Нет. Честно говоря, и желания не было.
— Вот увидишь, это очень в духе дзен. Тебе точно не понравится.
— Да уж, наверное, получше, чем пялиться в телевизор в больничной палате…
— Вот и сравнишь.
Он хмуро покосился на меня.
— Знаешь, у тебя, по-моему, какое-то странное представление о терапии.
— Какая к черту терапия? Слушай, Тристан, да ты просто маньяк — думаешь, все вокруг хотят тебя переделать.
— Все вокруг хотятменя переделать, Джек, ты разве не знал? Моя матушка, сестра, Луиза… Луиза, мать ее…
— А я — нет. Я хочу… Я помолчал пару секунд…Всего лишь хочу тебя малость позлить. Потому что ты меня бесишь.
Он вскинул глаза, недоумевая. Я что-то такое нащупал, о чем до сих пор просто не задумывался.