Ищи ветер
Шрифт:
— Ладно, с Моникой это был шок, я понимаю, но пора уже поставить на этом крест, знаешь…
Ну вот, призыв к прагматизму. Потуги на тактичность, все как на ладони. Как же я вижу людей насквозь, самому порой тошно. Тем более, что эта способность куда-то девается именно тогда, когда она может оказаться полезной.
— Я поставил крест, Тристан, поставил… Большой и жирный.
— Ну, так значит, что… Займемся серфингом? — спросил он весело.
Мне стало смешно.
— Уж очень избито, на мой взгляд, — язвительно ответил я.
Он капризно вздохнул.
— А, ну да. Избито, ясное дело…
Я тщательно стер подтек эпоксидки.
— …Как же, Жак Дюбуа не может поступить избито, боже упаси… Предсказуемое,
Я медленно повернулся, продемонстрировав ему каменно-невозмутимое лицо.
— Как ты красиво страдаешь, Джек! Ты просто превзошел себя!
Он встретил мой взгляд, полыхнув в ответ яростью, и не отвел глаз. Выдержал долго. Молчание жгло его, как зажатый в кулаке уголек. Тристан плохо переносит паузы. Это его слабость. И моя сила. Да, моя сила,наверное, в этом.
— Красуйся, Джек. И пошел ты на хер.
Он убрался. Право, я предпочел бы проиграть этот поединок. И не был уверен, что выиграл его.
Какое-то время Тристан выдерживал навязанный режим, потом задергался. Со стороны почти незаметно — черта с два он доставил бы мне такое удовольствие, — но факт. Уныние витало в воздухе. Телефон надрывался впустую целый вечер, я взял и отключил его. Если Франсуазе так приспичило поговорить с Тристаном, пусть уж прокатится до Ла-Минерв на очередном своем «мерседесе», не рассыплется. Но, видимо, так остро вопрос не стоял.
Я был больше занят собой. Я думал, что смогу похоронить историю с беременностью, как и все остальное, испив до дна эту горькую чашу: если постоянно травить себя ядом, вырабатывается иммунитет. Но я чувствовал, что близок к пределу прочности, а все никак не отпускало. Пузырек просроченного снотворного был почти пуст, от убойных доз меня шатало по утрам и мерзкий луковый привкус полдня держался во рту. Если искать положительные стороны — дом сверкал чистотой, лужайка безупречно подстрижена, а дров я наколол на два года вперед.
Тристан больше ни словом не обмолвился о сестре. Мы играли в шахматы, говорили мало, в общем, он предоставил мне справляться самому, как я и хотел.
Однажды вечером, дойдя до ручки, я проглотил пять оставшихся таблеток и запил их стаканом рома, сдуру понадеявшись, что такая гремучая смесь раз и навсегда заглушит смутное чувство утраты, от которого вот уже дней десять ныло под ложечкой. Не скажу, чтобы эта боль была мне в новинку, отнюдь, я бы скорее назвал ее старой знакомой. Но теперь она стала иной и — что особенно невыносимо — постоянной.
Я проспал пятнадцать часов, а проснувшись, с минуту не мог вспомнить, как меня зовут. Когда мне удалось сесть на кровати — голова не желала держаться прямо, во рту все ссохлось, будто нажрался известки, — я стал повторять вслух свое имя, словно боялся его забыть. Потом на ватных ногах спустился по лестнице, чувствуя, как где-то внутри закипает глухая ярость. Как был, в чем мать родила, прошествовал мимо Тристана через гостиную, бормоча как заклинание: «О’кей, о’кей…», выскочил на галерею, чуть ли не кубарем скатился по тропинке, натыкаясь на деревья, к озеру и сиганул с пристани в ледяную воду. Я ожидал мощной встряски и удивился почти ласковому прикосновению. Оцепеневшее тело словно не желало ничего чувствовать, и холод едва ощущался, как нечто далекое и не имеющее ко мне отношения. Я открыл под водой глаза, смотрел вверх и ждал. Мне было интересно, сколько времени пройдет, пока исчезнут пузыри над моей головой и концентрические волны от моего падения добегут до противоположного берега или не добегут, угаснув на полпути под действием ветра, течений и инерции жидких тел. Как скоро изгладит озеро
Вверх по тропе я поднимался, еле волоча ноги. Наконец-то начал пробирать холод. На каменных ступеньках крыльца я упал и ободрал колено. Это тоже оказалось чувствительно. Лошадиная доза снотворного капитулировала перед моими варварскими методами. Я продезинфицировал рану, вытерся и поднялся к себе одеться. Посмотрел в зеркало: бледный до жути, живой мертвец, да и только. Мне стало страшно. Я машинально ущипнул себя за серую щеку, просто чтобы увидеть, как она порозовеет от прилива крови.
Я понимал: последние силы на исходе. И, как ни странно, прислушавшись к себе, обнаружил, что испытываю по этому поводу только какое-то флегматичное удивление и даже, пожалуй, любопытство. Я смотрел на отражение в зеркале, вглядывался в свои глаза и размышлял, действительно ли дошел до края или может быть еще хуже и, если да, то каково же это хуже.Может, теперь — чем хуже, тем лучше. А может, я уже за краем, и эта апатия, это растущее безразличие говорят о том, что я качусь вниз или, скорее, тону, медленно и неуклонно, так плавно, что ощущение движения исчезло, рассеялось у самой поверхности, там, где обитает по большей части вся наша «живность», где живут боль, ярость, обида, злобные акулы, которые скалились теперь далеко вверху. Я даже не пытался барахтаться, наверное, было лень, ведь я привык всплывать без малейшего усилия, легко, как пробка. На сей раз пробка почему-то не всплывала. А я только и смог, что слегка удивиться.
Не знаю, сколько я простоял перед зеркалом. Когда Тристан без стука открыл дверь, солнце уже садилось. Сквозь белую тюлевую занавеску просачивался оранжевый свет. Я тупо посмотрел на вломившегося Тристана и понял, что надо срочно сесть. Он смерил меня долгим взглядом. Потом, не спрашивая разрешения, принялся рыться в моем шкафу — выдвигал ящики, вытаскивал какие-то шмотки и бросал кучей на кровать. Я даже не пытался понять зачем. Мне все было до чертиков безразлично.
— Пошли, Джек, — сказал он наконец, зажав под мышкой охапку моих вещей.
Я не стал возражать и поплелся за ним вниз. Мне подумалось, что надо, наверное, поесть. В кухне я нашел остатки макарон и съел их, не ощущая вкуса, стоя у холодильника, прямо из упаковки. Тристан что-то делал, деловито сновал туда-сюда с очень решительным выражением лица. Я открыл банку пива, пил и смотрел, как он суетится. Минут через двадцать, заглянув во все комнаты, он подошел ко мне:
— О’кей, можно ехать.
— A-а… Куда?
— Не знаю, поехали отсюда, и все. Там видно будет куда.
Я уставился на него и долго молчал. Было не совсем понятно, чего Тристан добивается.
— Нет, — произнес я наконец.
Не то чтобы я был против, скорее даже за, но он мог бы объяснить. Объяснять Тристан ничего не стал — молча и без предупреждения врезал мне по физиономии. Я потер щеку, недоумевая, что такого обидного было в моем ответе.
— Поехали, Джек. Тебя никто не спрашивает.
Он был на удивление спокоен. Монолит. Мой прибабахнутый зятек стоял, незыблемый, как скала. Я не двигался с места, и тогда его прорвало: