Исцеляющая любовь
Шрифт:
Он с готовностью повиновался, после чего Лора спросила:
— А теперь во что будем играть?
— Нечестно! Теперь моя очередь быть доктором!
— Пожалуйста.
Через мгновение она стояла перед ним совершенно раздетая.
— Ой, Лора, а что случилось с твоим… Ну, ты знаешь…
— У меня его нет, — задумчиво ответила девочка.
— Это как это? Почему?
В этот момент раздался требовательный голос:
— Ба-а-арни! Ты где?
Это мама звала его с заднего крыльца. Он поспешно прервал беседу и высунулся из-за дерева.
— Мам, я тут!
— Что
— Играю. С одним человеком.
— С кем же?
— С девочкой Лорой. Из того дома.
— А, новые соседи… Спроси, не хочет ли она молока с печеньем.
Из-за дерева показалось невинное личико.
— А какое печенье? — весело уточнила Лора.
— «Ореос» и «Фиг ньютоне», — с улыбкой пояснила миссис Ливингстон. — Ох ты, какая миленькая!
Это был рай их детства под названием Бруклин, наполненный радостными звуками — звоном трамваев, смешанным с позвякиванием колокольчиков на тележках с мороженым. А больше всего — смехом детей, играющих в дворовые разновидности бейсбола и баскетбола — и даже в хоккей на роликовых коньках прямо посреди улицы.
Шел 1942 год, и американцы были вовлечены в войну на три фронта: в Европе — против нацистов, на Тихом океане против полчищ японцев и дома, против Управления регулирования цен. Этот орган президент Рузвельт учредил специально для нормирования гражданского потребления товаров и продуктов первой необходимости, чтобы обеспечить всем лучшим своих солдат.
Так что, пока маршал Монтгомери воевал с Роммелем при Эль-Аламейне, а генерал-майор Джимми Дулитл бомбил Токио, в Бруклине Эстел Ливингстон билась за дополнительные мясные карточки, силясь обеспечить полноценное питание двум своим быстро растущим сыновьям.
Ее муж Харольд был призван на фронт год назад. Преподаватель латыни в старших классах школы, теперь он находился на военной базе в Калифорнии, где изучал японский. Своей семье он мог только сообщить, что служит в разведке. И это было закономерно, как объяснила детям Эстел, ведь в разведку всегда берут самых умных и образованных, а их папа как раз такой и есть.
По необъяснимой причине отец Лоры доктор Луис Кастельяно вообще не был призван.
— Барни, эта Лора — хорошая девочка? — спросила Эстел, запихивая в рот Уоррену, младшему сыну, очередную ложку каши.
— Очень даже. Мяч здорово ловит! Только говорит как-то смешно.
Это оттого, что их семья приехала из Испании, дорогой. Им пришлось оттуда бежать.
— Почему?
— Потому что плохие люди, которые называются фашистами, их невзлюбили. Поэтому наш папа сейчас и в армии. Чтобы победить этих фашистов!
— А у папы есть ружье?
— Не знаю. Но уверена, если оно ему понадобится, президент Рузвельт позаботится, чтобы оно у него было.
— Это хорошо! Тогда папа сможет всем плохим стрельнуть в пенис.
Библиотекарь по профессии, Эстел всей душой была за расширение словарного запаса сына. Но последнее его приобретение ошеломило ее.
— Дорогой, кто это тебе рассказал про пенисы? — как можно небрежнее поинтересовалась она.
— Лора. Ее папа — доктор. Хотя у нее самой его нет.
— Чего, детка?
— У
Эстел лишилась дара речи. Она была в состоянии лишь размешивать кашу в тарелке и гадать, что же еще ему удалось узнать.
Со временем Барни и Лора перешли к более содержательным играм. Вроде «ковбоев и индейцев» или «янки и джерри» (то есть «японцев»). Они демократично менялись ролями, и каждый день «плохим» становился тот, кто накануне был «хорошим».
Минул год. Союзные войска осуществляли вторжение в Италию, а на Тихом океане янки отвоевывали назад Соломоновы острова.
Однажды брат Барни Уоррен проснулся посреди ночи с диким ревом. Температура у него была под сорок. Опасаясь самого страшного летнего бича полиомиелита, Эстел мгновенно завернула покрытого испариной ребенка в махровую простыню и понесла к соседям, чтобы показать доктору Кастельяно. Барни, перепуганный и смущенный, плелся сзади.
Луис еще не ложился. Он сидел в своем захламленном кабинете и читал какой-то медицинский журнал. Он ринулся мыть руки, после чего приступил к обследованию ребенка. Его крупные волосатые руки действовали на удивление проворно и аккуратно. Барни с благоговением наблюдал, как доктор смотрит Уоррену горло, затем выслушивает легкие, одновременно стараясь успокоить больного малыша.
— Ничего страшного, — шептал он, — ты для меня просто вдохни и выдохни, хорошо, nino? [2]
2
Детка (исп.).
Инес Кастельяно тем временем быстро принесла тазик с холодной водой и губку.
Эстел от ужаса онемела, а Барни вцепился в цветастый халат матери. Наконец она набралась смелости и спросила:
— Это… не…
— Calmate [3] , Эстелла, это не полиомиелит. Видите — у него скарлатинозная сыпь на груди? И на языке сосочки красные и увеличены. Это называется «алый язык». У мальчика скарлатина.
— Но это ведь тоже не шутки…
— Совершенно верно, поэтому нам необходимо раздобыть рецепт на какой-нибудь сульфаниламидный препарат. Скажем, пронтосил.
3
Успокойтесь (исп.).
— А вы разве не…
Луис, стиснув зубы, объяснил:
— Я не имею права выписывать рецепты. У меня нет лицензии на медицинскую практику в этой стране. Как бы то ни было, едем. Барни побудет здесь, а мы тем временем возьмем такси и поедем в клинику.
По дороге в госпиталь Луис держал малыша Уоррена на руках и все время протирал ему шею и лоб влажной губкой. От его уверенных действий Эстел стало легче. Но то, что она от него услышала, не укладывалось у нее в голове.
— Луис, а я ведь думала, вы врач! Вы разве не в клинике работаете?