Интербеллум

Лета Валерия

Она тоже считала его своим сыном. И хоть мой хозяин бывал у них каждую неделю, она неизменно встречала его так, будто в последний раз видела лет пять назад.

Надежде Валентиновне, женщине немного полноватой, вселенная не дала испытать радость материнства — три беременности закончились выкидышами, а четвертая — мертворождённой девочкой. Врачи, обследовав, вынесли вердикт — ее организм не способен выносить. Артемьев возил ее к лучшим специалистам, обращался к шаманам и магам, но ничего нельзя было изменить. Порой, даже магия бессильна. Тогда Надежда Валентиновна

обратила всю свою материнскую любовь и заботу на Евгения. Она баловала, ругала и воспитывала его как сына.

— Мой мальчик…Женя… — Старушка любовно гладила его по волосам. Маленькие темные глазки, наполненные нежностью, светились от счастья.

— Как вы себя чувствуете?

— Ноги и спина не дают покоя. Александр Андреич свидетель — вчера вон оделась, машину подали, а как выходить — поясница разболелась, не разогнуться. Вот муженёк и оставил дома. А ведь я так хотела посмотреть на тебя и Лизочку. Какая она красавица у тебя. Дай-то вам счастья и детишек.

Евгений улыбнулся добродушной тётушке. Ей было невдомек, что помолвка состоялась против его воли и тем более она не знала о вчерашнем скандале.

— Что же ты ее не привез? Никогда не привозишь. Мы бы с ней здорово провели время. Где она учится? Всякий раз вылетает из головы.

Надежде Валентиновне нет пятидесяти, но она уже седая и страдает от забывчивости. Проблемы с памятью сделали ее почти невыездной. Чем чаще я сюда приезжала, тем больше замечала суетливость и беспокойство, складывающиеся в образ бабушки, пекущей перед приездом внуков пирожки.

— На Камчатку, тетушка, в Петропавловск-Камчатский.

— Наш Женя полетит с ней, — добавил дядя.

На секунду тетушка замерла, но затем взгляд ее увлажнился, и она снова обняла Евгения.

— Какой ты молодец! Я все сама хотела тебе предложить. Так вы лучше узнаете друг друга. Хотя, постой. — Она задумывается. — Ох, моя память! Да-да. Иногда просыпаюсь и совершенно забываю, что должна делать. Если бы не Александр Андреич — совсем бы пропала. — Она снова замолчала, припоминая, о чем говорила. — А-а, так вот. Ну да, ну да. Вы же с детства дружите. Да-да. Нет ничего лучше, когда дружба перерастает в любовь. Ах, сквозняк! Совсем ребенка не бережешь, простудить хочешь? — обратилась старушка к мужу.

— Тётушка, не беспокойтесь. Окно я открыл.

На ее морщинистом лице застыло выражение неодобрения, но от ласковой улыбки Евгения Надежда Валентиновна вновь начала светиться.

— Я велела приготовить твои любимые щи и цыплёночка зажарить. Совсем отощал, бедненький. Отец не кормит? Как можно управлять государством, когда собственный сын голодный.

Евгений наклонился и обнял любимую тётушку. Она мягкая и теплая, словно пуховое одеяло — так и хочется зарыться и забыться.

Старушка отстранилась, вглядываясь в лицо племянника, и провела рукой по волосам.

— Смотрю на тебя и вижу Ксюшу. Глаза ее, Артемьевские. А когда улыбаешься — ямочка появляется на левой щечке, совсем как у нее когда-то…

— Надя, — попросил муж и замолк.

Все трое синхронно обернулись

к портрету, а с него все также глядела Ксения Андреевна. В одной руке шляпка, в другой — подснежники. Я видела картину сотни раз, но именно сейчас она производила странное впечатление. Мне почудилось, что покойница вот-вот выйдет из рамки, спустится по диванчику в белых туфельках и благословит сына. Наверное, не меня одну посетила такая мысль, ибо отвернувшись от портрета, все трое были подавлены.

Тягостное молчание разрушила Надежда Валентиновна. Она встала на носочки, поцеловала в щеки племянника и ушла накрывать на стол.

— Пойдем. Она до сих пор не любит, когда опаздывают к столу.

Евгений отпустил меня на кухню поужинать с прислугой. Он провел у дяди еще два часа и отправился в аэропорт прямо от него.

Отец и сын даже не попрощались. Для них подобное было в порядке вещей, но теперь разрыв между ними сделался непреодолимым.

Мой хозяин не любил летать с кем-то из посторонних и предпочитал пользоваться правительственными самолетами, в частности тем, которым летал отец. В нем были расположены кабинет, конференц-зал, бар, две спальни и ванная комната.

Когда мы были готовы подняться на борт, фары двух машин, подъезжающих к трапу, осветили посадочную полосу. Машинально я заслонила Евгения и потянулась к катане — мы не ждали гостей. Черный внедорожник со знакомыми номерами затормозил, а следом за ним и второй.

Вышла Ангелова со своей подругой.

Я все еще стояла спиной к хозяину и не могла видеть его реакции, но я почувствовала, как его грудь напряглась, а затем над моей головой раздалось:

— Какого черта она забыла?

Он сбежал с трапа и, подойдя к ней настолько близко, насколько позволяли приличия, схватил за руку и подтянул к себе. Охрана Ангеловой сделала несколько шагов. Они не могли причинить ему вред и знали об этом, но также не могли допустить подобного обращения с Елизаветой.

Я не слышала, о чем они говорили и говорили ли вообще, но Евгений поставил ее на место, развернулся и зашагал к самолету.

— Сделай так, чтобы я не видел ее весь полет, — бросил он мне и прошел мимо.

Ангелова повела плечами, поправила пальто и в окружении своих охранников вместе с Екатериной поднялась на борт. Ее глаза ничего не выражали, но я заметила, как дрожали пальцы.

Сама бы она никогда не решилась полететь одним самолетом с Евгением да еще без предупреждения. По всей видимости, идея принадлежала Демонову.

До взлета оставалось двадцать минут. Охрана распространилась по всему борту подобно заразе. Время полета составляло около десяти часов.

Евгений ушел к себе. Многообещающие взгляды бортпроводниц ему сегодня неинтересны.

— Вам что-нибудь принести?

Хозяин покачал головой и сбросил рубашку на пол, а затем сам упал на белоснежные подушки. Я стащила с него ботинки — не по приказу, а по желанию. Я столько раз раздевала, мыла, укладывала его точно ребенка, отчего воспринимала свою работу уже как должное, а не навязанное.