Инсургент
Шрифт:
Никто не знает.
Одни думают, что он прячется, готовый каждую минуту бежать; другие — что он копошится в каком-нибудь укромном уголке и отдает распоряжения собрать силы буржуазии, чтобы подавить восстание.
Площадь ратуши безлюдна. Я думал, что мы найдем ее запруженной народом, волнующейся или загроможденной пушками с направленными на нас жерлами.
А она пустынна и безмолвна; не нашлось еще здесь боевого парня или кого другого, кто силой своего убеждения смело зажег бы весь форум сразу, как ламповщик — люстру.
Толпа держится в сторонке, вытягиваясь в линию
И чего только не говорят!
«Двор полон артиллерии, канониры ждут с зажженными фитилями!.. Вспомните 22 января!.. Если мы сделаем хоть один шаг вперед, откроются двери и окна, и нас всех расстреляют».
Такие разговоры ведутся в разных концах площади, уже окутанной сумраком ночи и где мне мерещатся окровавленные силуэты двух генералов.
Вдруг прибегает какой-то гражданин.
— Улица Тампль занята Ранвье... Брюнель собрал свой батальон на улице Ризоли...
Ранвье и Брюнель там! Я тоже иду туда!
— Держитесь ближе к стенам! В случае залпа меньше опасности.
— Да нет! Если б во дворе стояли митральезы, а за окнами прятались бретонские мобили, — их было бы видно!
И мы, несколько человек, разрываем линию; извлекаем три звена из цепи колеблющихся, остальные звенья следуют за нами, бросают линию, и мы двигаемся все вместе.
В самом деле, вот и Брюнель, в парадной форме; он уже у ворот со своими людьми.
Я подбегаю к нему.
Он объясняет мне положение.
— Район в наших руках. Если даже они снова сформируются в каком-нибудь неизвестном нам пункте и нападут на нас, мы сможем продержаться до тех пор, пока Центральный комитет не пришлет нам подкрепление... Ранвье, как вам правильно сказали, здесь, рядом. Утверждают, что Дюваль [171] двинулся с людьми из пятого и тринадцатого округов на префектуру; если это неверно, нужно предложить ему немедленно выступить... Необходимо, чтобы улица Тампль всю ночь охранялась по-военному. Я был солдатом и считаю совершенно необходимым противопоставить казарменной дисциплине дисциплину восставших. Разыщите же Ранвье и, как лучший его друг, передайте ему по-товарищески эти замечания. Я лично не могу этого сделать — подумают, что я хочу разыгрывать из себя начальство.
171
Дюваль Эмиль (1840—1871) — французский рабочий (литейщик), бланкист, видный деятель I Интернационала. Был членом ЦК национальной гвардии, членом Парижской коммуны и ее Исполнительной и Военной комиссий. Во время похода отрядов национальной гвардии на Версаль (3—4 апреля) командовал одной из колонн коммунаров; был захвачен в плен версальцами и расстрелян без суда.
— Будет исполнено!
Он уже там и, бледный, руководит сооружением баррикады.
— Ну вот и готово! Погляди!
Черная линия штыков, целая вереница безмолвных людей. Это — армия Дюваля, молчаливая, как войско Ганнибала или Наполеона после приказа пройти незамеченным через Сен-Готард или Альпы.
Народ на страже — ночь надежная.
Но завтра, с восходом солнца, потребуется громкий призыв сигнального рожка.
И я взялся за одного приятеля.
— «Крик народа» должен снова
Я уселся за стол.
Но... я ничего не написал.
Кровь слишком сильно бурлила в моих жилах, мысль жгла мозг; фразы казались мне или слишком напыщенными, или недостойными по своей простоте той великой драмы, над которой только что взвился занавес. Этот занавес, как и театральный, имеет два отверстия, пробитые двумя пулями, по-видимому уложившими на месте обоих генералов.
Когда я немного успокоился и, облокотившись на открытое окно, устремил свой взгляд на город — его застывший покой испугал меня.
Разве город не заодно с Революцией? Разве пули, выпущенные в генералов и пронзившие эти живые мишени, не задели сердце Парижа и он еще не на своем посту? Неужели восстание окажется делом только нескольких вожаков да немногих отважных батальонов?
Почему не чувствуется возбуждения, не слышно шума шагов, бряцанья оружия?
А что, если я снова вернусь к восставшим, к черному войску Дюваля, на серую баррикаду Ранвье?..
Подумать только: меня, защитника угнетенных, словно какого-нибудь сюртучника, охватывает тревога перед неизвестными именами!
И я захлопнул окно, не желая смотреть на непроницаемый город; он кажется мне мертвым, а говорили, что он восстал. Я захлопнул окно, и мой мозг тоже словно укрылся за каменную стену, — ни одна мысль не приходит мне в голову.
И на диване с вылезающим из него конским волосом я провел часы, которые должен был бы провести на ногах или прикорнув на походной койке, готовый в любую минуту опустить курок.
Утром я побежал к ближайшим друзьям.
Они тоже выжидали, ошеломленные выстрелами на Монмартре.
А между тем среди этих товарищей есть по-настоящему смелые люди. Это несколько успокаивает меня и примиряет с моей встревоженной совестью.
Не перед опасностью отступали мы целую ночь, — я и мои друзья, — а перед половинчатой победой, одержанной без нас и которую мы могли потерять, вступив в ряды слишком поздно.
Я направляюсь в ратушу.
— Где заседает Центральный комитет?
— Наверху. Направо.
Я пробираюсь, шагая через спящих людей, свалившихся, точно изнуренные животные, на ступеньках лестницы. Они напоминают мне те огромные бурые туши быков, что валялись на улицах во время осады, освещенные бледным светом луны.
Многие из лежащих здесь людей весь вчерашний день, с самого рассвета, провели на ногах, исполняя свой долг и тяжелую работу. Пощекотав штыками груди лошадей, на которых восседали толстые солдафоны Винуа [172] , вечером они резали хлеб, делили припасы; некоторые из них запили свой кусок свинины и свою усталость стаканчиком вина, подбодрившим их, — и теперь они немного навеселе.
172
Винуа Жозеф (1800—1880) — французский генерал, с 20 января 1871 г. занимал пост военного губернатора и командующего вооруженными силами Парижа. Командовал резервными войсками в составе версальской армии. Принимал участие в подавлении Коммуны.