Иноагент
Шрифт:
Ведрова сморщилась от боли, пронзающей поясницу и плечи, потянулась к рюкзаку. Во внешнем кармане торчала палка сырокопченой краковской.
– Держи.
Борисов отломил кусок, жадно вцепился зубами в краковскую.
– А ты? – проговорил, неистово пережевывая.
Анна отрицательно качнула головой.
– Давай-давай, – настаивал Илья. – Нам нужны силенки для последнего броска.
Ведрова нехотя взяла протянутый кусок.
Борисов отошел в сторону, помочился на толстый
– Пора.
Они спускались вниз осторожно, поминутно оглядываясь.
Когда до железной дороги осталось метров двадцать, Борисов шепнул:
– Присядь, Ань.
И сам опустился на карачки, пополз, постанывая от ломящей боли во всем теле.
Достигнув железной дороги, Илья принялся разбрасывать в стороны гравий прямо под рельсом. Пальцы его окровянились, на мизинце сломался ноготь, но Борисов не замечал этого. Когда под рельсом образовалось довольно обширное углубление, остановился.
– Помоги.
– Что?
– Да рюкзак же, еб твою мать.
Анна вцепилась дрожащими руками в лямки на плечах Борисова.
Илья аккуратно уложил пакеты со взрывчаткой в углубление под рельсом, принялся устанавливать детонатор.
– Что вы тут делаете, блядь?
Борисов вскочил было, схватившись рукой за кобуру, но автоматная очередь прорезала его от груди до лба.
Аня закричала. Тело ее товарища упало на рельсы, заливая кровью только что заложенную взрывчатку.
Ведрова не пыталась достать пистолет, широко распахнутыми глазами глядя, как подходили к ней двое в форме Имперской Гвардии. Здоровые гвардейцы, снегиревские ублюдки с сытыми широкими рожами.
– Что, сука, добегалась?
– Не стреляйте, – прошелестела Аня, представив вдруг, что она тоже лежит на земле, как Борисов, и таращится в небо стеклянными глазами. – Пожалуйста, не стреляйте.
Она зарыдала.
Гвардеец пнул труп Борисова, посмотрел в углубление под рельсом, присвистнул.
– Ни хуя себе. Взгляни-ка, Толян.
– Да нечего там смотреть. Ясно – берлогеры.
Толян вынул из кармана мобильник. Затренькал кнопками.
– Алло. Алексей Иванович, тут такое дело. На сто двадцатом двух задержали… То есть, тьфу. Девку задержали. С ней пацан был, так мы его успокоили. Да. Берлогеры. Взрывчатку закладывали. Что, Алексей Иванович? Так точно, Алексей Иванович.
– Ну, Толян?
– Иваныч говорит, пристрелить суку, – гвардеец сплюнул. – Надо же чего надумали, твари, военный состав долбануть.
Толян шагнул к Анне, замахнулся. Девушка вскрикнула.
– Ты хоть понимаешь, блядюга, что война идет. Твоя страна кровью обливается, а ты поезд собралась
– Да что с ней говорить, Толян. Завалить – да дело с концом.
– Погоди, Андрюх, я хочу хоть что-то до этой твари донести. Может, хоть перед смертью мозги прочистятся.
Толян снова повернулся к Ведровой, сжавшейся в комок, как намокший котенок. Она, дрожа, смотрела в раскрасневшееся от ярости лицо гвардейца.
– Война идет с нашими историческими врагами. Ты что, радио не слушаешь? Каждый поезд, везущий танки на фронт, приближает нашу победу. Наш Вождь…
– Снегирев – хуй, – вдруг отчетливо проговорила девушка.
Гвардеец словно бы получил пощечину.
– Что ты сказала?
– Снегирев хуй, – крикнула Аня и, закрыв глаза, заверещала, – Хуй, хуй, хуй, хуй!
– Да заткни ты ей пасть!
– Хуй-хуй-хуй-хуй, – зажмурившись, кричала девушка.
Выстрел.
«Я умерла», – подумала Аня, и тут же поняла, что мертвые не могут думать. Осторожно она разлепила веки.
Андрюха со снесенной напрочь макушкой, лежал рядом с мертвым Борисовым, над ними стоял Толян и удивленно смотрел на пистолет в своей руке.
– Что я наделал? – пробормотал он.
Посмотрел на Аню, повторил свой вопрос. Ведрова испуганно затрясла головой.
– Н-не знаю.
Гвардеец сжал виски.
– О, черт, что же я наделал.
Мало-помалу самообладание вернулось к нему.
– Послушай, берлогерша, – он присел на корточки рядом с Анютой. Та невольно отстранилась.
– Да не бойся… Понимаешь, на меня что-то нашло… Я не хотел… Не мог тебя убить… Ты это… Ты красивая… Да, красивая. Я не смог.
Аня во все глаза следила за гвардейцем, и до нее постепенно дошла вся прелесть ситуации: этот здоровенный детина пожалел ее, просто так, как красивую девушку. Из-за нее он только что убил своего напарника.
Она разлепила пересохшие губы, сказала хрипло:
– Спасибо. Спасибо, что не убил меня.
– Что же мне делать-то теперь? – вслух размышлял гвардеец. – Я не могу вернуться… О, черт!
Он схватился руками за голову.
Аня осторожно отстегнула застежку на кобуре. Рука ее легла на рукоять пистолета.
– Что же делать? О, черт, – выл гвардеец.
– Слушай ты, урод.
Толян поднял голову.
На него пялился черный зрак пистолета.
– Что ты… Ах ты сука.
Анна смотрела на сраного снегиревца, разжигая в себе ненависть. В этой лопоухой стриженной башке одни лишь имперские лозунги и здравницы Великому Вождю. Его не переделать. Легче просто отключить эту башку от любой мыслительной деятельности. При помощи пули.