Инклюз
Шрифт:
— Нет, — согласился брат кармелит и вздохнул. — Но все-таки есть.
Вот только увидеть его под силу лишь брату или сестре нашего ордена.
— Как же мне искать невидимый остров? — чуть насмешливо спросил я своего собеседника.
— Вам не надо его искать, — мягко ответил он. — Вас приведут к нему. Любой кармелит может увидеть остров, но ни один не может ступить на него. А равно и любой другой посвященный какого-либо культа. Таков рок, довлеющий над нами, и это-то и осложняет обретение реликвии.
Подумав над его словами, я решил, что дальнейшие расспросы сейчас бессмысленны. Даже при том, сколь бессмысленной кажется мне история о невидимом острове. Смысл
— Кто же из вас составит мне компанию в этом путешествии? Оно, стоит заметить, может быть опасным и нелегким для, простите мне мои слова, людей столь немолодых.
Кармелиты переглянулись. Брат Луи грозно зашевелил седыми бровями. Похоже, он, несмотря на возраст и обет молчания, готов был сам отправиться в путь. Уважительными, но твердыми словами брат Камилл быстро отговорил его. Видимо, это был не первый подобный разговор. Когда молчаливый бунт был подавлен, брат Камилл простер руку и указал на стоявшего у двери брата Ожье. Остальные согласно склонили головы. Включая и меня. Не то, чтобы брат Ожье был мне особенно симпатичен, но и человеком скверным он не казался.
Сразу же последовала продолжительная молитва, которой монахи отдались со всем жаром, бережно касаясь своих скапуляриев. Я же сидел, опустив лицо на руки, и размышлял о грядущей экспедиции.
Третьим в нашем путешествии стал Зулеб. Когда, спустя час-полтора, на самом рассвете мы с братом Ожье вышли за ворота монастыря, Зулеб сидел у стены ровно в той позе, в какой я его запомнил, входя в калитку. И удивительным образом преобразился. На голове вместо капюшона распласталась войлочная шляпа, на бедре лежал туго набитый двойной заплечный мешок из тех, что севернее, в Бухаре и Ургенче зовут хурджинами. Возле правого плеча к стене прислонен английский мушкет. Не армейский, а дорогой охотничий с местами повыбитой, но еще различимой костяной инкрустацией на ложе.
Брат Ожье без приязни взглянул на Зулеба и прошел к купе тополей, за которой обнаружился соломенный навес, под ним топтались трое осликов. Отвязав одного, брат Ожье, не оборачиваясь, пошел под гору, ведя осла в поводу. Зулеб, поприветствовавший меня покачиванием бороды, потрепал по голове более крупного из оставшихся ослов. Шепнув ему что-то в ухо, Зулеб сел на круп и, поджав ноги, издал губами звук, воспроизвести который на письме я не решаюсь. Ослик бодро побежал вслед за монахом, уводящим его товарища.
Не торопясь последовать за моими провожатыми, я обследовал навес и нашел свернутую попону и комплект подпружных ремней. Седла не было, но я обошелся и попоной. Из веревки накинутой оставшемуся ослику на шею, я соорудил недоуздок и повод. Увы, мне нечем было угостить моего скакуна, а я всегда стремлюсь начинать знакомство с четвероногими с лакомства.
Верховая езда относится к числу ценимых мной удовольствий, но ослы — прелестные создания, весьма слабо приспособленные для скачек. При моем росте (а я вовсе не великан, множество людей куда более рослые) мне пришлось поджать ноги, обхватив круглую бочку ослиного живота. Сидеть, сместившись к хвосту, также не слишком комфортно, но какой остается выбор? Ведь у этого животного нет седловины!
Пока я жаловался сам себе, мой скакун или, вернее, скакунчик догнал своих собратьев и моих спутников частой рысцой. Он оказался довольно резв.
Широкая тропинка петляла среди невысоких деревьев, и брат Ожье, с которым я поравнялся, поделился со мной надеждой, что лет через двадцать здесь будет превосходный сад, разбитый и взлелеянный
Утро вступало в свои права; нам же, как я думаю, к счастью, никто еще не попался навстречу: ни человек, ни зверь. От этого ли, а может, от того, что утро сделалось поистине приятным и свежим, брат Ожье разговорился.
— Мы, кармелиты, не самый выдающийся из орденов матери нашей католической церкви. Мы не слишком усердны в околомирских делах. Нет у нас грозной славы Тевтонцев, мы не стяжали сокровищ Тампля, Госпитальеры куда успешнее нас на ниве служения людям, да и Францисканцы превосходят нас делами своими. Да, во много раз превосходят. И все же, наш орден наиболее искренен в вере своей и в служении Господу. Что с того, что даже числом мы уступаем прочим? Сила веры нашей, наша любовь к Богородице превосходит все, на что способны иные. И именно потому была дарована нам наша реликвия. Удерживать которую от исчезновения и возвращения в небытие — первейшая наша задача. Пока она с нами — она озаряет и гору Кармель, и всякое место, где есть хоть один кармелит. Вера и добро истекают от нее и бальзамом умащивают всякую душу. Но стоит нам дать слабину, стоит утратить стальное острие веры, попустить на нем хоть каплю ржавчины, и реликвия уйдет из наших рук. Так бывало, когда мы еще ютились в Иоанновой пещере, так произошло и сейчас. Кто-то из братьев, либо же все мы, виноваты в случившемся, но никто не ищет виновного. Дело каждого сейчас — укреплять веру свою, трудиться на общее благо. Духом трудиться и телом от зари до зари.
Речь его была прочувствованной и, без всякого сомнения, искренней, но вопреки моей воле навевала неудержимый сон. Чтобы не свалиться сонным с осла, я прибег к хитрости и сделал вид, что животное взбунтовалось. Это дало мне повод поотстать и избавиться от навязчивого красноречия брата Ожье.
Но тут рядом со мной оказался Зулеб, которого что-то тоже заставило разговориться.
— Болтает? — подразумевая кармелита, спросил он и, не дожидаясь ответа, хмыкнул. — Любит порассуждать. Не со мной, конечно. Мне они не доверяют, а ведь я все их секреты знаю и храню. Но не доверяют, даже постриг принять не предложили, в веру свою не переманивали. Думают, что я магометанин.
— Разве это не так? — скорее из вежливости, а не из подлинного интереса спросил я.
— Совершенно не так. По рождению я должен бы поклоняться Митре. Но солнечный бог оказался нехорош, — тут Зулеб зыркнул на меня и замолчал, а когда продолжил, говорил уже о другом.
— Не верю в эту монашку. Предсказания, демоны это все не для католиков.
Мысленно я с ним согласился. Давным-давно мне довелось побывать в женской обители кармелитов, но все, с чем она у меня ассоциировалась — ускользающий аромат духов и явственный запах хвои. В таком месте одержимости и мрачным пророчествам места не было.
Зулеб продолжал ворчать, но я не слушал. Стало жарко, а воды я не захватил. В хурджине краснобородого она наверняка была, но просить не хотелось. Сонное настроение охватывало меня. Я задремал.
Из дремы меня вырвали крики. Все наше предприятие несло печать опасности, и я спросонья возомнил невесть что. Никакой беды не было. Стадо вислоухих коз загородило нам дорогу. Брат Ожье, окруженный блеющими любопытными созданиями, раздраженно молился, а спешившийся Зулеб раздавал пинки козам и грозил тем же самым пастуху. Тот крепкий, но не слишком смелый парень, отошел подальше и потрясал посохом, отлаивался, но ринуться в бой не решался.