Инфекция
Шрифт:
Даша сидела на том же стуле в кухне, где он ее оставил. Егор уселся на стул, посадил девочку на колени, прижал к себе и долго-долго гладил ее по волосам. В глазах у него стояли слезы. Смахнув их рукой, он повернул ребенка лицом к себе и посмотрел внимательно прямо в глаза.
— Даша…
Ребенок непонимающим взглядом уставился на него, и от этого взгляда хотелось уже не просто плакать, а биться в истерике, упасть на пол и кричать до потери голоса («а лучше пульса» — шепнул ему кто-то засевший у него в сознании). Однако он усилием воли взял себя в руки.
— Даша, мы скоро уйдем. Завтра утром. Зайдем к тебе домой, возьмем вещи, которые могут тебе понадобиться, а потом уйдем.
— Далеко? — у девочки в глазах не было любопытства, вопрос она задавала с детским безразличием.
— Не знаю, милая. Скорее всего, далеко. Очень далеко.
— А как же мама? — в голосе ребенка снова послышались плаксивые нотки.
— Мама уехала. Мы тоже туда
— Правда? — никакого энтузиазма во взгляде, лишь холодная отстраненность.
— Честное слово, солнышко. Обещаю тебе.
— Ну тогда пойдемте… — вяло кивнул ребенок, потерев глазки кулачками и зевнув.
— Ты иди, ложись. Выспись, как следует.
— Не пойду.
— Почему, Дашенька?
— Я боюсь, — ребенок снова готов был заплакать.
— Чего ты боишься?
— Боюсь, что проснусь, а вас рядом нет. Боюсь, что вы уйдете без меня. Как мама.
— Я тебе обещаю, милая, что никуда без тебя не уйду. Если меня рядом не увидишь, когда проснешься, значит, я просто ушел по делам. Я обязательно вернусь, обещаю тебе. Вернусь, и мы уйдем вместе.
— Ну хорошо, — со свойственным ребенку простодушием кивнула девочка и слезла с его колен. — Тогда я пойду, посплю. Мама говорит, что хорошие дети должны ложиться спать пораньше, а не сидеть допоздна.
«Говорила» едва не вырвалось у Егора, но он вспомнил, что говорит с маленьким ребенком, да еще и с немного заторможенным ребенком. Даша поднялась по ступенькам на второй этаж и улеглась на его кровати. Он проверил, удобно ли ей, а затем спустился и вышел во двор. Теперь надо было начинать действовать. Егор направился по улице, заходя в дома, и, где находил бензин или еще какие-либо горючие жидкости, разливал их в домах, а остатки выплескивал на улице. Несколько дней стояла удушающая летняя жара, и весь мир, казалось, был иссушен зноем. Это значило, что гореть будет славно даже без бензина, керосина или солярки. А при наличии таковых — еще лучше. Уже стемнело, когда Егор с полной канистрой в руках вернулся домой. Тихо прокравшись наверх, он увидел, что Даша спокойно спит. Это было главное — если бы ребенка мучили кошмары, было бы сложнее. Сам он улегся в соседней комнате и долго прислушивался, не заплачет ли девочка за стенкой, пока его самого не сморил сон.
Катя пришла в себя и огляделась, сперва не понимая, где находится. В забытьи ее мучил жестокий кошмар: она была на улице в парке абсолютно одна, вокруг не было никого, и лишь единственный фонарь, покачиваясь, освещал улочку своим слабым светом. А за гранью светового круга было абсолютно темно. Конечно, она прекрасно знала, что парк Горького, на который был похож парк из ее кошмара, вовсе не такой темный, что он гораздо более ярко освещен. Но ведь во сне, особенно в кошмарном, все могло быть. И мрак там, куда не доставал раскачивающийся фонарь, был непроглядным. И оттуда из темноты к девушке тянулись десятки хищных лап, заканчивающихся длинными и острыми как бритва (она в этом не сомневалась) когтями. Страшные глаза вдруг появлялись в темноте и снова пропадали, чтобы появиться у нее за спиной. Кричать Катя не могла, хотя крик ее буквально душил. Она повернулась, чтобы убежать, но, как и бывает обычно во сне, воздух превратился в густой кисель, и каждое движение давалось с превеликим трудом. А жуткие когтистые лапы и полные ненависти глаза становились все ближе и ближе, вот только их обладатели пока оставались невидимыми. Но продолжали приближаться.
Затем один кошмар вдруг резко сменился другим. В новом страшном сне уже не было жутких чудовищ с острыми когтями, ее держали люди. Однако Екатерина предпочла бы чудовищ, вместо этих троих. Это были те самые парни, которые вчера… или позавчера… — она не знала — насиловали ее. Правда в лицах их теперь совсем не было жизни, словно они все уже были в царстве мертвых, а теперь пришли, чтобы увести ее с собой. Они ей что-то говорили, но все слова тонули в злобном шипении, которое слетало с их посиневших губ. Когда они приблизились к девушке, и она почувствовала их ледяные пальцы на своих плечах, Катя даже не сопротивлялась. Какой-то странный голос у нее внутри советовал ей сдаться, прекратить борьбу, позволить себя увести. Этот голос становился все громче, пока не стал больше напоминать рев. Даже во сне, Катя почувствовала, что ее наполняет возмущение. Где же был ее ангел-хранитель в ту ночь, когда погибла ее подруга и когда ее саму жестоко мучили почти целую ночь напролет? И где он теперь, что не способен вмешаться и остановить призраков. И наконец, это возмущение достигло своего предела. Девушка остановилась, дернулась и неожиданно легко освободилась от ледяных объятий. И одновременно с этим она проснулась.
Оглядевшись по сторонам, она поняла, что действительность не намного лучше недавнего кошмара. Она по-прежнему полулежала на полу, прикованная наручниками за одну руку к батарее, в окно в нескольких шагах от нее заглядывало солнце. А значит, наступил очередной день… Или длился
Очнулась она, когда за окном было темно. Что-то непонятное ее разбудило, словно толчком выбросив из сна. Ей снова снился тот самый кошмар, где ее насильники, в глазах которых уже не было ни одной живой эмоции, лишь холодное смертельное безразличие, пытались утащить ее с собой. Они уже протянули свои руки (к своему удивлению, она обнаружила, что это не руки, а те самые когтистые лапы из другого кошмара — оба страшных сна переплелись между собой причудливым образом). Катя пыталась отстраниться от них, пока не почувствовала, что уперлась спиной в стену. И тут вдруг ее как-будто неизвестная сила ее рывком выдернула в реальность. Проснувшись, она в страхе огляделась вокруг себя, но в темной комнате больше никого не было. И все-таки что-то не давало ей покоя. Какой-то тихий звук доносился из-за двери. Там словно кто-то ходил. Сначала девушка не придала этому значения, но звук тихий, крадущихся шагов снова повторился. За дверью определенно кто-то был. Вот шаги снова приблизились к двери — неизвестный гость снаружи остановился, будто бы прислушиваясь. Катя попыталась закричать, но из ее горла не вырвалось ни звука. А крадущиеся шаги снаружи, тем временем, удалились от двери и затихли. Похоже было, что кто-то или что-то действительно приближался к двери, прислушался, а, не услышав ни звука, просто удалился восвояси.
Кате хотелось плакать. От боли, от отчаяния, но, главное, от обиды. Ей представилось, что помощь была совсем близко, нужно было только крикнуть, позвать того неизвестного из-за двери. Хотя у нее тут же появилась мысль, что тот самый кто-то за дверью мог вовсе не иметь добрых намерений. Впрочем, ее это сейчас меньше всего волновало. Она посмотрела злым взглядом на закованную в наручник руку. Да уж, хуже бы ей уже вряд ли стало. А теперь ей предстояло медленно умирать голодной смертью, прикованной к батарее. Она была бы согласна даже на то, что за дверью оказались бы те, кто приковал ее. Воображение тут же услужливо нарисовало ей жуткую картину из кошмара, как три призрака, три ходячих мертвеца вернулись в эту квартиру, чтобы забрать ее с собой. Забрать в мертвый мир, где никогда не светило солнце и лишь сновали в разных направлениях серые тени. Катя представила себе, как в комнату входят трое живых мертвецов, как глаза их горят адским огнем (правда, почему-то зеленого цвета), как их лапы хищно протягиваются к ней, пытаются схватить и утащить в мир теней. Ей стало так жутко, что она непроизвольно зажмурилась. И сидела долго с закрытыми глазами, пока снова не заснула.
На самом деле она находилась в этой комнате уже не день и даже не два. Шел четвертый день эпидемии (о которой Катя, естественно ничего не знала). Все трое ее похитителей уже были мертвы. Вымерла практически вся столица. Да и не только Москва, весь мир переживал ту же страшную эпидемию. Люди продолжали умирать, а медицина до сих пор ничего не могла сделать. Редко где хоть кто-либо из членов правительства государства оставался на ногах. В городах царила полная анархия. Магазины грабили, людей расстреливали. Армия, наряду с внутренними войсками, практически бездействовала — ни в одном подразделении не набиралось даже трети боеспособного личного состава. Многие военные дезертировали и присоединялись к уличным мятежам. Безумство царило над городами.