Индеец с тротуара (сборник)
Шрифт:
— Если идти вниз по ручью, там есть глубокая яма, где водится форель, — сказала Бетти.
Он пошел за ней, осторожно ступая между камнями. Израненные ноги, обутые в сапоги, заживали. Теперь он не ощущал боли при ходьбе.
Дойдя до ручья, Бетти свернула туда, где над водой нависал плоский камень. Она села, оставив место для Чарли, и сказала:
— Иди сюда.
Бетти спустила леску с бруска и наживила крючок хлебным шариком. Потом забросила леску в воду, течение унесло ее в яму. Не прошло и десяти секунд, как Бетти вскрикнула:
— Попалась!
Она
— Хочешь попробовать?
Он улыбнулся и кивнул.
Она наживила крючок и протянула ему леску. Чарли забросил леску в воду и, когда почувствовал, что течение подхватило подклевку, приспустил леску между пальцами. Леска рванулась, и вскоре он почувствовал рывки; Чарли с силой потянул леску на себя. Послышался всплеск — над водой показалась форель.
— Тяни!
Он дернул леску, и рыба шлепнулась на камень.
— Ну и красавица, — сказала Бетти и снова ловко переломила рыбий хребет. — Для Индейца с тротуара совсем недурно. Хочешь попробовать еще разок?
На этот раз он сам насадил приманку на крючок и вскоре вытащил еще одну за другой две форели.
— Теперь можно готовить еду, — сказала Бетти.
Они возвратились в пещеру. Бетти разрезала брюшко у каждой рыбы и выпотрошила ее, потом располовинила форель вдоль хребта.
— А это угощение для норки, — сказала она, выбрасывая потроха из пещеры.
Достав из скатки несколько кусочков сала, она нарезала их тоненькими ломтиками, обернула ими каждую рыбью тушку и заколола ее тонким обломком щепки. Потом, нанизав тушки на деревянную палочку, подвесила их на камнях над углями. Сало капало в огонь, и на углях вспыхивали крохотные языки пламени; сине — оранжевые бока рыбы стали коричневыми, тогда Бетти перевернула форель, поджарила ее с другой стороны и протянула ему.
— Вот это да! — сказал он, откусывая кусочек красного нежного мяса. — Объеденье. Настоящий пир!
— Точно, — сказала она.
— Вот бы каждый день так.
— Да ты бы скоро на рыбу и смотреть не смог.
— Вряд ли. Вот если можно было бы вернуться назад лет на сто или двести и питаться одними дарами земли.
— Это бы тебе очень скоро надоело, — сказала она. — Поверь мне, мы ведь так и живем. Не так уж это и хорошо. Люди рано умирают. На оленине и рыбе долго не протянешь. Особенно трудно приходится зимой. Все болеют.
— Наверно, ты права, но сейчас я не могу согласиться с тобой. Я хочу думать, что это наша земля, что к нам вернулись добрые старые времена.
Она улыбнулась в ответ и сказала:
— Ладно уж, получай удовольствие.
Они съели всю рыбу, обглодали ее до самых костей. На короткое мгновение его рука коснулась руки Бетти. Но когда костер стал угасать, она сказала, что пора идти, потому что дорога дальняя.
— Мне так хочется, чтобы ты осталась здесь на всю ночь.
Она промолчала.
— Будь осторожен. Не выходи из пещеры. Завтра ночью я постараюсь вернуться.
Это было все, что она сказала.
Он
Глава 22
Чарли долго лежал на песчаном полу пещеры, закутавшись в два одеяла, и не мог заснуть. Время от времени он подбрасывал хворост в костер и следил за тенями, носившимися по потолку пещеры, как стадо бегущих бизонов. Потом картина сменилась — он увидел лицо девушки, зыбкое, дрожащее в пляшущем свете огня, ласковое, доброе лицо, с любовью глядящее на него сверху.
Наконец он заснул. Несколько раз он просыпался и слышал, как воют шакалы, один раз до него донесся крик гагары, далекий, таинственный, унылый.
Утром он пошел к ручью и умылся. Потом осмотрел свое имущество: небольшой компас, веревка, спички, соль, кусок вяленой оленины, две буханки хлеба домашней выпечки, две банки помидоров, две банки фасоли и… — он не поверил собственным глазам — маленькая, размером с игральную карту, фотография Бетти, наклеенная на кусок бересты. Он долго вглядывался в ее лицо. Темные глаза смотрели прямо на него. Он нашел в пещере плоский камень, перетащил его в угол и поставил на него фотографию. Чувствуя себя здесь как дома, он аккуратно разложил вдоль стены свои припасы и вынес из пещеры одеяла, чтобы просушить на солнце. Потом разделся, размотал на ногах тряпки и лег в ручей.
«Как в снегу», — подумал он, когда увидел, как покраснела его смуглая кожа. Выйдя из ледяной воды, он обогрелся на солнце и ощутил такой прилив бодрости, что ему захотелось сломя голову ринуться вперед, словно собака, что мчится сквозь лес вслед за солнечными зайчиками. Обсохнув на солнце, он оделся, подошел к подножию высоченной белой сосны и вскарабкался по ее стволу до первого высокого сука, а оттуда, перебираясь с ветки на ветку, забрался на самую верхушку дерева. Лодок на озере не было. Он осторожно спустился на землю и засунул ноги в мягкие сапоги на меховой подкладке.
Чувство бодрости не оставляло его. Может, это был дар предков, а может, в его душе что-то отозвалось на первозданную красоту леса. Через сколько поколений удастся вытравить из души индейца это чувство родства? И любви к дикой природе? А может, они неистребимы и останутся с ними навсегда? И в такие моменты, как этот, любовь заявит о себе и напомнит каждому Индейцу с тротуара, что его боги обитают здесь, среди деревьев, а духи живут в лучах солнца, в шакалах и в пламени костра.
Он вздохнул так глубоко, что испугался, не лопнет ли по швам рубашка. До чего хорошо жить на свете! Родиться заново, подумал он. Оставить позади все эти удушливые годы с покрытыми сажей подоконниками, мутным, стекающим по бровке раскаленного тротуара дождем, узкими проулками между домами, где солнечный свет, пытаясь пробиться к земле, становится бледно-желтым, — заново родиться на свежей, чистой, опьяняюще прекрасной земле своих предков!