Имя Зверя
Шрифт:
Голландец опустил голову. Он боялся одного-единственного человека в мире — того, который шел рядом с ним.
— Прошу прощения, — сказал он. Он знал, что эль-Куртуби никогда не произносит пустых угроз.
Пространство между мечетью и Скальным собором было почти пустым. За ним виднелся город, карабкающийся по склонам своими башнями, куполами и плоскими крышами.
— Думаю, пора идти, — сказал эль-Куртуби.
Голландец ничего не ответил. Они прошли мимо полицейских и спустились с Храмовой Горы в Старый город. Там пересекли Виа Долороза
Улицы становились все уже и темнее, пока окончательно не превратились в ущелья между высокими каменными стенами, в которых через равные промежутки были массивные, обитые гвоздями двери. Тишина была гнетущей. Воздух здесь был, казалось, пропитан отчаянием, нищетой и ненавистью. Многие годы, приходя сюда, эль-Куртуби вдыхал этот запах насилия, несправедливости и беспомощности, который душил его и от которого ему никогда не удавалось избавиться. Он нигде не чувствовал покоя, пока Иерусалим оставался в руках неверных.
Они подошли к низкой двери и остановились. Голландец громко постучал, и по всему переулку разнеслось эхо. Через несколько секунд дверь отворилась, впустив их в узкий коридор, освещенный тусклой электрической лампочкой. Их встретила женщина, одетая в черное. Здесь было так темно, что трудно было сказать, молодая она или старая.
— Нас ждали? — спросил Голландец.
— Его держат для вас внизу, — ответила женщина.
— Его приготовили, как я просил?
Женщина коротко кивнула. На ее лицо попал свет. Она была молодой и обладала хрупкой красотой, которую портила злоба.
— Вы боитесь? — голос эль-Куртуби был на удивление нежным. Женщина удивленно взглянула на него, как будто смысл вопроса был ей неясен.
— Я не понимаю...
— Вы боитесь того, что вам придется сделать через два дня?
Она вздохнула, как будто испытав облегчение:
— Боюсь? Нет. Это мой долг. Чего мне бояться?
Эль-Куртуби внимательно поглядел на нее, долго не отводя взгляда.
— Мы исполняем свой долг по собственному желанию, — сказал он, как будто цитируя одну из своих проповедей. — Именно в этом его ценность. Вы не марионетка. Среди нас нет марионеток. Вполне естественно испытывать хотя бы небольшой страх.
Коридор вывел их в маленькую гостиную. Эль-Куртуби, шедший впереди, нырнул в проход в левой стене. Узкая лестница вела в старый погреб. Голландец спустился вслед за ним, женщина осталась наверху.
Погреб существовал со времен крестоносцев, если не раньше. Он был выложен грубо обтесанными каменными плитами и первоначально использовался для хранения вина. Это было нездоровое место, вечно сырое и холодное. Даже в разгар лета никто не спускался сюда, чтобы спастись от жары: промозглый воздух
Едва оказавшись в погребе и не успев еще ничего разглядеть, они почувствовали запах: тошнотворную вонь пота и рвоты. Эль-Куртуби зажег лампу. Он бывал здесь раньше и хорошо ориентировался. Погреб наполнился слабым желтоватым светом.
В углу, согнувшись, лежал человек. Он пребывал в полубессознательном состоянии. Несмотря на холод, на нем не было никакой одежды. Он был изранен и грязен. Тело было в засохшей крови. Ноги его были раскинуты под странным углом: они были аккуратно переломаны как минимум в шести местах. Но большинство увечий были внутренними. Его жизнь не мог бы спасти даже самый умелый хирург.
Он тупо открыл глаза, без всякого интереса глядя на двоих людей, спустившихся к нему. Несколько часов назад его покинул страх. Зная, что скоро умрет и его мучители не смогут с ним ничего сделать, он испытывал облегчение. Все, чего он хотел сейчас, — говорить, рассказать им все, что им нужно узнать, чтобы все поскорее кончилось.
— Как его зовут? — спросил эль-Куртуби у Голландца.
— Эли Гал. Майор Гал.
— Из МОССАД?
Голландец покачал головой:
— Из Шин-Бета. Ответственный за ватиканские дела.
Эль-Куртуби поднял брови:
— Зачем им это нужно?
— В Израиле живет восемьдесят тысяч христиан, и католики составляют большой процент от их числа. Аналогичным образом, много евреев живет в католических странах или в государствах с большим процентом католического населения. Это вопрос политики. В прошлом году на католические храмы в Израиле было совершено пятьдесят одно нападение.
— А сколько из них было нашей работой?
— Тридцать. Нам не нужно очень стараться, чтобы здешний котел закипел.
Эль-Куртуби наклонился. Израильтянин посмотрел на него без всякого интереса.
— Наверно, тебе очень больно. — Эль-Куртуби встал на колени рядом с узником и приблизил губы к его уху. Он очень медленно говорил по-английски: — Но ты думаешь, что тебе недолго осталось мучиться, что худшее позади, что тебя либо отпустят к твоим друзьям и семье, либо убьют. Ты рассказал все, что знал, все, что, по твоему мнению, от тебя хотели услышать, но ты расскажешь и больше, если тебя попросят. Ты выложил все и поэтому думаешь, что боль скоро прекратится. Тебя вернут в родную конуру или пристрелят; и ты, так или иначе, освободишься.
Он остановился, наблюдая за эффектом своих слов. Они дошли до сознания узника. Майор Гал напряг внимание.
— Ага, — продолжил эль-Куртуби, — вижу, ты понял меня. Хорошо. Нам не придется тратить время. Все очень просто. Я хочу знать кое-какие вещи, о которых ты еще никому не рассказал, о которых, как ты, может быть, думал, мы даже не догадываемся. Но сейчас ты думаешь, что все это уже не имеет значения, что тебе невозможно причинить новую боль и нельзя вылечить. — Он сделал паузу и приблизил губы еще ближе. — Но ты ошибаешься. Очень ошибаешься.