Империя

Поворов Алексей Сергеевич

Долговязый не понял, как металл пронзил его тело. Луций стоял перед ним и смотрел, как из его тускнеющих глаз быстро уходил жизненный свет. Затем он резко провернул меч внутри тела, отчего пленник привстал на цыпочки, протяжно пискнул, захрипел и упал к ногам генерала.

– Раз, и нет философа, – поворачиваясь к Понтию, с хищной ухмылкой произнес Луций и подошел к другому пленному, который стоял рядом с убитым. – Ты, наверное, тоже учитель? А, в принципе, какая разница? – человек пошатнулся, тяжело задышал, сначала быстро, потом все медленнее и отрывистее, и вот уже на земле лежали двое. – Как ты там говорил, Понтий? Ты хотел что-то иметь от этого похода? Мне кажется, ты имеешь меня! И мне это страсть как не нравится! – при этих словах очередное тело упало к его ногам, теперь это была девушка.

Генерал повернулся

и медленно, вразвалку направился к своему другу, сжимая в руке меч. С блестящего лезвия на песок стекала багровая вязкая жидкость. Доспехи были забрызганы кровью, которая отчетливо алела на черном металле. Понтий отшатнулся назад. Напряжение было такое, что, кажется, даже воздух стал тяжелым, как скала.

«Мне придется делать страшные вещи... Ты не такой уж и плохой человек, Луций… У власти есть только власть, хочешь быть первым – убей собаку. Как ты будешь убивать врагов, если не можешь убить животное?». Тело Луция передернулось, его рука, сжимавшая рукоять меча, обледенела, миллиарды игл снова пронзили ее, причиняя нечеловеческую боль. Перед глазами белело лицо Понтия, бледное, в цвет сенаторской тоги. Казалось, что он и не дышит вовсе. Луций пришел в себя так же неожиданно, как и впал в гнев. Он испуганно посмотрел сначала на друга, потом на себя: рука с мечом опущена, Понтий невредим. Генерал облегченно вздохнул и тихо произнес:

– Еще раз устроишь что-то подобное в моем легионе… – и, вложив меч в ножны и повернувшись к солдатам, продолжил: – Всех распять! И ради всего святого, объясните мне хоть кто-нибудь, куда подевался Ромул?!

Карфаген – город, с покорения которого началось процветание Рима. Строения разного качества из местного песчаника и камня, шатры, лавочки, невероятно узкие улочки, постоянный гомон населения. Здесь кипела жизнь. По переулкам, словно по лабиринту, шныряли разновозрастные грязные ребятишки в тряпье и постоянно клянчили подачки. Темнокожие и смуглые люди в разномастной одежде, от которой пестрило в глазах, что-то продавали и покупали прямо в переулках. Торговцы умудрялись тесниться на клочке пустой земли, выставляя товар высоко по каменной стене, и чтобы рассмотреть приглянувшуюся вещь, приходилось задирать голову. Говорили, раньше Карфаген был намного красивее Рима – до того, как его разрушили, а затем отстроили вновь. Впрочем, говорили, что и Ганнибал Барка был непобедимым, – все глупости. Против силы всегда есть другая сила, и какими бы ни были красота и величие, всегда найдутся еще большие красота и величие. Так устроена жизнь: она не дает расслабляться – такова была воля Олимпа. А люди любят зрелища и движение. Они не знают, что являются куклами богов, и, когда они надоедают, боги заводят себе новых. Никто не может быть вечен, кроме богов, – печально, но факт.

Ромул лежал на кровати в маленькой душной комнате. Воздуха, поступавшего из узкой щели в окне, недоставало, чтобы остудить даже такое крохотное помещение. Она гладила его рукой по влажной коже – чернокожая, стройная и изящная, как кошка, с золотыми кольцами в ушах, подарком Ромула. Большие миндалевидные глаза таинственно светились в полутьме, а от ее улыбки у него екало внутри. Девушка грациозно поднялась и, обнаженная, подошла к окну, будто проплыла. Она была прекрасна: кожа ровного темного цвета, волосы блестящие и черные, стрижка, как у мальчишки, короткая, с правой стороны у уха – тоненькая до плеч косичка с вплетенной в нее красной ленточкой. Окно раскрылось, впуская прохладу, от которой по телу Ромула пробежали мурашки, и остужая постель, хранившую тепло ее тела. Девушка повернулась и улыбнулась, обнажив ровные жемчужно-белые зубы. Сердце Ромула блаженно замерло.

– Тебе нужно идти. Ты и так проводишь со мной слишком много времени. Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя были неприятности.

– Я все еще выслеживаю отряд повстанцев, которые отошли в пустыню. Разве ты забыла?

– Говорят, твой командир Луций – страшный человек. А если он узнает, что ты игнорируешь его приказы?

– Брось! Не волнуйся, я послал вместо себя отличного офицера и двести всадников, а после той показательной казни Такфаринат вряд ли осмелится высунуть нос из барханов. Тем более Луций не такой уж и плохой, если узнать его поближе. Мы выросли вместе, делили и радость, и горе. Он иногда перегибает палку, но это лишь из-за того, что с ним произошло.

Мы все иногда перегибаем. Когда-нибудь я расскажу тебе о своем детстве, сейчас я не хочу про это вспоминать.

Она медленно отошла от окна, опустилась на кровать, подползла ближе, прогибаясь всем телом, и положила свою голову ему на грудь. Его сердце застучало, словно взбесившееся.

– Я заберу тебя с собой в Рим, как только мы расправимся с Такфаринатом. Ты была в Риме? У меня там отличное поместье.

– Нет, не была. Но очень хочу оказаться там. С тобой, – прошептала-промурлыкала она ему в ухо и прикусила мочку так, что мурашки снова разбежались врассыпную по его телу.

Ромулу давно надо было идти, но он, как приклеенный и будто парализованный, не мог оторвать тело от постели, а в голове шумело: «Проклятье! А если Луций узнает? Нужно рассказать ему… Нужно…Нужно… Потом».

В полумраке палатки за огромным столом вокруг открытой карты собралась целая толпа: Луций, Аппоний, Мартин, Понтий, множество офицеров Африканского и Черного легионов. Луций с друзьями были в обычной одежде, остальные – в парадной форме, даже пропретор Аппоний. Жаровни, стоявшие на полу, бросали красноватые отсветы на их лица, пляшущий свет от огня подергивался и переливался. Снаружи почти уже стемнело. Как ни странно, но с наступлением ночи в Африке становилось довольно прохладно, тогда как с рассветом кожа под туникой буквально начинала плавиться от жары. Таков был климат здешних мест, и с ним приходилось мириться – ничего не поделаешь. Аппоний подошел ближе к столу, внимательно посмотрел на карту и указал пальцем на точку на ней.

– Смотри. Вот тут мы разбили отряд тех, кто помогал повстанцам в Цезарее. Разведка докладывает, что Такфаринат отошел с основными силами вглубь пустыни, оставив заградительные отряды.

– Насчет этих отрядов можно не беспокоиться. Я послал к ним двести отборных всадников во главе с Ромулом, он отыщет их и разобьет. Тут не будет проблем. Меня волнует другое.

– Что именно, генерал Луций?

– Такфаринат постоянно отходит в пустыню, а там ему помогают местные племена кочевников – с ними нужно будет покончить. Они дают ему солдат, снабжают провиантом и лечат раненых. Мне нужно, чтобы ты со своим легионом перебил их, желательно всех. Узнав о том, что мы двинули войска вглубь пустыни, Такфаринат попытается отойти к ближайшему городу и занять его. А ближайший город на его пути – Ламбесис. И я позволю им его взять: нужно предупредить наместника, чтобы он открыл ворота и сам впустил их внутрь.

– Но, когда они окажутся внутри, взять с ходу укрепленный город будет не так уж и просто. Не лучше ли встретить их на равнине? Да и город при штурме будет разрушен, пострадает много мирных жителей.

– Да, город будет разрушен, но его построят заново. Да, часть жителей погибнет, но люди и без этого умирают, такое часто случается. Зато, зайдя в город, они уже никуда не денутся из него. Мы уничтожим всю заразу сразу, раз и навсегда!

– Но одного легиона для штурма мало, Луций.

– Поверь мне, Аппоний, моего легиона будет даже много! Но я не откажусь от помощи твоих вспомогательных отрядов. Ах да, мне понадобятся еще осадные орудия. Я прибыл сюда налегке, так что, будь уж любезен, передай мне свои. Так сказать, во временное пользование.

– Конечно, – мгновенно склонил голову пропретор.

– Ну что же. Раз вопросов больше нет, я никого не задерживаю. Всем быть наготове! Двинемся в путь, как только прибудет Ромул.

Офицеры одобрительно кивнули, переглянулись между собой и вышли один за другим из палатки. Пропретор Аппоний с натянутой улыбкой также послушно кивнул и проследовал за своими трибунами. Его досаду можно было понять: прежде он чувствовал себя богом в своей провинции, а теперь должен был постоянно кланяться и беспрекословно выполнять любые приказы этого мальчишки с огромными амбициями и замашками маньяка. Даже он, будучи наделенным властью Цезаря, не решался так круто расправляться с неугодными. И, к своему огромному сожалению, Аппоний понимал, что это только начало. Этот Луций со своими головорезами не оставит здесь камня на камне, пока не покончит с Такфаринатом. Гордый юнец – такому хоть кол на голове теши, а не переубедишь. Да и как переубедить, если у него все полномочия, данные ему самим Тиберием, и вдобавок легион отборных гвардейцев, вооруженных так, что им завидуют даже преторианцы.